Ответ на „Коммунистический идеал Ильенкова…“

Андрей Майданский
Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм[1]

«Коммунистический идеал Ильенкова» – это «идеал» Маркса образца 1844 года, а «идеал» Маркса и Ильенкова – это «идеал» Майданского сегодня. Поэтому критика – как практично! – направлена сразу против троих. «Коммунизм бывает разный(!) … иные коммунистические движения и доктрины «не только не возвысились над уровнем частной собственности, но и не доросли до неё»[2]»[3]. Кроме голоса Маркса из далёкого XIX века, здесь слышны также голоса наших современников, критиков «комунистического движения» ХХ века. По прошествии времени они в изумлении от того, насколько точно Маркс предсказал будущее: «грубый и неосмысленный коммунизм»[4], «повсюду отрицающий личность человека»[5], «насильственно абстрагирующийся от таланта»[6], зато ратующий за «нивелирование, исходящее из представления о некоем минимуме»[7], и, в конце концов, «возвратившийся к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не вышел за пределы частной собственности, но даже не достиг их границ»[8].

Маркс, конечно, не ясновидец. И мистики здесь тоже нет. В «Экономическо­-философских рукописях 1844 года» начинающий писатель, будущий критик политической экономии капитализма несколькими штрихами рисует сюрреалистическую картину перехода человечества к коммунизму, картину, которая почти сто лет пролежала в запасниках. Вот короткое теоритическое резюме:

«Коммунизм есть положительное выражение упразднения частной собственности», но «на первых порах он выступает как всеобщая частная собственность». Это «первое положительное упразднение частной собственности», «грубый коммунизм» – «форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности». Общество на этой ступени ещё имеет «политический характер» – «демократический или деспотический». Коммунизм «ещё не завершённый и всё ещё находящийся под влиянием частной собственности, т. е. отчуждения человека», который «ещё не уяснил себе положительной сущности частной собственности и не постиг ещё человеческой природы потребности».

Прогноз дальнейшего развития «незавершённого коммунизма»  на этом драматически обрывается, поэтому анализ следующей его фазы, «коммунизма как завершённого натурализма»[9], не имеет смысла. Здесь можно пока поставить точку. Что касается совпадения признаков марксового видения социальной перспективы человечества – общества «грубого коммунизма» и практики реального социализма, то это чистая случайность: на одном полюсе сюрреализм, научная фантастика, science fiction, а на другом – историческая трагедия.

Для сравнения другой вариант изложения марксовой концепции «грубый коммунизм»:

«Первое положительное упразднение (Aufhebung) частной собственности осуществляется в ходе пролетарской революции и «экспроприации экспроприаторов». Частная собственность провозглашается общей. При этом, на деле, частная собственность никуда не девается, не исчезает – напротив, тем самым она утверждает себя в качестве положительной общности (als das positive Gemeinwesen). Эта вот «форма проявления гнусности (Niedertracht) частной собственности» и выдавалась вождями победившего пролетариата за великий триумф общественной собственности над частной.»[10]

Хотели пролетарскую революции, а получили «гнусность». Одно из двух: или «гнусность» или революция. Другими словами: если это «гнусность», то – это не революция, если революция, то – не «гнусность». Ещё раз коротко повторим цитированное выше место: пролетарская революция – упразднение частной собственности – частная собственность провозглашается общей – но, утверждая себя в качестве «положительной общности», она «никуда не девается»,  так сказать, затаившись (низость!), частная собственность ждёт своего второго часа. Почему «общая собственность», тайно или явно, – частная, в чём причина якобы имманентной, свойственной пролетарской революции «гнусности», «тройка» объяснить не может. Ничего удивительного, ибо, похоже, она занята поиском чёрной кошки в тёмной комнате. Следует с полным доверием оставить эти хлопоты, поставив под сомнение как факт существования кошки, так и факт свершившейся пролетарской революции в России. К упражнениям раннего Маркса надо относиться серьёзно, но не торжественно;  70-летнюю историю «социалистического Октября» требуется всесторонне проанализировать под углом зрения соответствия его «первому шагу в коммунистическую формацию», а сами шаги – пересчитать заново.

«Капиталистический способ присвоения, вытекающий из капиталистического способа производства, а следовательно, и капиталистическая частная собственность, есть первое отрицание индивидуальной частной собствености, основанной на собственном труде. Но капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса своё собственное отрицание.  Это – отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственнность на основе достижений капиталистической эры…»[11]

Ошибка думать, что диалектика это надёжный аналитический инструмент для всех случаев жизни – даже в умелых руках он иногда отказывается повиноваться.  Итак, по-Марксу капиталистическая частная собственность есть отрицание индивидуальной частной собствености, а позднейшее «возвращение» индивидуальной собственности является выражением её (капиталистической собственности) собственного отрицания. Индивидуальная частная собственность дикаря – палка и сбитый с дерева кокос. А что есть индивидуальная собственность жителя страны Утопия? – Зубная щётка? Решение вопроса предлагает, по-моему, Ильенков, если я не приписываю ему мою собственную точку зрения:

«Рождаясь из движения частной собственности в качестве прямой её антитезы, этот стихийный массовый коммунизм и не может быть ничем иным, как той же самой частной собственностью, только с обратным знаком, со знаком отрицания. Он просто доводит до конца, до последовательного выражения, все имманентные тенденции развития частной собственности.»[12]

Что значит частная собственность со знаком «минус»? Это – её отрицание. Но поскольку собственность только частной (индивидуальной или коллективной) и может быть, то выражение «частная собственность» – это тавтология, а оборот «общественная собственность» содержит противоречие в определении. Частная собственность «со знаком минус» есть, следовательно, отсутствие собственности вообще. Прямая антитеза «частной собственности», как определённого отношения между людьми, не «общественная собственность», как принято считать, а отрицание собственности. В итоге, перефразируя цитированное выше место из «Капитала», мы получаем красивую формулировку : «Капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса своё собственное отрицание.  Это – отрицание отрицания. Оно не восстанавливает частную собственность, а на основе достижений капиталистической эры отрицает собственнность на средства производства вообще.» Диалектика спасена!

 

15.08.2018
Потсдам
tsch

[1] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. C. 398 – 413.

[2] Для порядка. Здесь в целом, на мой взгляд, неудачный перевод, в частности, выражение «не дорос» – плохой стиль. В оригинале речь о «человеке, который не только не вышел за пределы частной собственности, но даже не достиг их границ». („ … der Mensch, der nicht über Privateigentum hinaus, sondern noch nicht einmal bei demselben angelangt ist.“ (MEW. Bd. 40. S. 535.)

[3] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. С. 399

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] MEW. Bd. 40. S. 535.

[8] Там же.

[9] См. Т. 42

[10] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. С. 399

[11] Т. 23. С. 773.

[12] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. С. 406

А. Майданский. Коммунистический идеал Ильенкова…

Первые работы Ильенкова на общественно-исторические темы написаны в самом начале 60-х годов. Верный своему пониманию предмета философии, как науки об идеальном, Ильенков рассматривает историческую действительность сквозь призму «прекрасного идеала». Начинает же он с исследования «земных корней» самого этого идеала – в статье «Идеал» для второго тома «Философской энциклопедии» и двух статьях на ту же тему для журнала «Вопросы философии»[1].

Итогом размышлений стала книга «Об идолах и идеалах» (1968). В ней прослеживаются метаморфозы прекрасного идеала, которые тот пережил на протяжении долгой истории человечества. Замысел книги напоминает гегелевскую «Феноменологию духа». Путешествующий по умам и странам Идеал сталкивается в противоречиях с суровой реальностью и разного рода идолами. Терпя крушения и неудачи, но извлекая полезный урок из каждого своего поражения, Идеал всякий раз возрождается в новом, более разумном и совершенном облике. Пока, наконец, Маркс не поставил прекрасный идеал на рельсы материалистического понимания истории.

Что же собой представляет этот идеал? Таковым для человека является идеальный Человек – разносторонне развитая, гармоничная личность: умная, добрая, здоровая, трудолюбивая и с тонким чувством прекрасного. Идеал этот уходит корнями в труды гуманистов эпохи Возрождения и еще глубже – в античную классику. В формулировке молодого Маркса он выглядит так: «производство богатого и всестороннего, глубокого во всех его чувствах и восприятиях человека»[2]; или – у зрелого Маркса в Grundrisse: «развитие богатой индивидуальности, которая одинаково всестороння и в своем производстве и в своем потреблении»[3]. Такова историческая цель, миссия коммунистического движения.

В соответствии с этим идеалом марксист Ильенков определял коммунизм как «строй, обеспечивающий всесторонне-гармоническое развитие каждого человека»[4].

Коммунизм бывает разный. Иные коммунистические движения и доктрины, по словам молодого Маркса, не только не возвысились над уровнем частной собственности, но и не доросли до нее. Первородный, «грубый и неосмысленный» коммунизм Маркс расценивал как личину, под которой скрывается частная собственность, – как «всеобщую частную собственность» (das allgemeine Privateigenthum).

«Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием… Таким образом, первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности»[5].

Первое положительное упразднение (Aufhebung) частной собственности осуществляется в ходе пролетарской революции и «экспроприации экспроприаторов». Частная собственность провозглашается общей. При этом, на деле, частная собственность никуда не девается, не исчезает – напротив, тем самым она утверждает себя в качестве положительной общности (als das positive Gemeinwesen). Эта вот «форма проявления гнусности (Niedertracht) частной собственности» и выдавалась вождями победившего пролетариата за великий триумф общественной собственности над частной.

Ильенков утверждал, что превращение частной собственности в государственную – лишь первый шаг на пути к «действительному обобществлению», означающему переход всех до единой функций государства в руки человеческой личности. Общественные дела должны управляться не безличными структурами государства, а самодеятельными индивидами, в интересах максимально полного развития личности.

«Ибо лишь этим путем формальное превращение частной собственности в общественную (общенародную) собственность может и должно перерасти в реальную, в действительную собственность “всего общества”, т.е. каждого из индивидов, составляющих данное общество.

Решение этой задачи и совпадает с построением коммунизма в полном и точном значении этого теоретического понятия, т.е. с построением общества без денег и без государства, этих “отчужденных” образов всеобщности, подлинной общественности отношений человека к человеку, и предполагает устранение таких “вещных” посредников между человеком и человеком, как “деньги”, или как особые механизмы государственной власти, заменяемые организацией самоуправления»[6].

Этот пассаж был вычеркнут цензурой из текста доклада Ильенкова для симпозиума в университете Нотр Дам[7]. В Америку философа не пустили. Организаторов уведомили, что Ильенков не сможет выступить с докладом из-за болезни.

Что же в словах Ильенкова показалось товарищу цензору[8] крамолой? Дело в том, что никакого перерастания государственной собственности в индивидуально-личную, никакого «отмирания государства» и замены государственной власти «организацией самоуправления», в Советском Союзе не происходило. Ничего похожего на коммунистическое движение, как его понимали Маркс с Ильенковым. Советское государство мертвой хваткой вцепилось в собственность и жестко расправлялось с любыми порывами к личной свободе, если они шли вразрез с интересами государственной машины.

«Человек и машина. Самая зловредная и бесчеловечная машина – это его величество Государство, Государственная машина, его высочество Аппарат…»[9]. В этих строках чувствуется собственный горький опыт взаимоотношений Ильенкова с государственными мужами. Писалось это явно для себя – попадись рукопись на глаза его недоброжелателям, какому-нибудь служителю «зловредной машины», вроде Украинцева или Модржинской, – несдобровать бы автору. Ильенков, понятное дело, и помыслить не мог о публикации подобных речей о государстве в государственном издательстве. Приходилось шифроваться, даже в частной переписке эвфемически именуя государство «Абстрактно-Всеобщим».

И все же, в 60-е годы Ильенков пытался делать что мог – напоминал и разъяснял тезис классиков марксизма о необходимости «отмирания» государства, рисковал даже писать об отчуждении при социализме – «том самом “отчуждении”, которого, если верить некоторым чересчур оптимистичным писателям, при социализме не только нет, но и быть не может “по определению”»[10]. (И эти строки тоже не увидели свет.)

Отчуждение – это власть вещей, продуктов и средств труда, над человеческой личностью. Первопричиной отчуждения является разделение труда. Многократно увеличивая производительную силу труда, оно создает необходимость в специальных общественных институтах-посредниках, которые связали бы обособленных работников в единое целое. Пока существуют рынок и государство, сохраняется и отчуждение.

«Генеральной линией коммунизма остается курс именно на уничтожение государства, как особой сферы разделения труда, как особого аппарата управления», – твердил Ильенков в 1966 году[11]. – «Коммунизм состоит именно в том, чтобы вообще ликвидировать машинообразные функции… и перейти к демократическому самоуправлению коллектива, состоящего из живых, и притом всесторонне развитых людей»[12].

Хорошее государство – мертвое государство. Эту азбучную истину марксизма Ильенкову приходилось разъяснять с большой осторожностью. В свое время Спиноза вырезал на личной печати шипастую розу (по-латински, rosa spinosa) и девиз – Caute (с осторожностью). После выпавших на его долю в 50-е годы терний и передряг Ильенков последовал совету любимого философа.

Ильенков не так много писал о современном ему, «развитом» социалистическом обществе, и ни один из этих текстов не нашел дорогу в печать при жизни автора. Сейчас они уже изданы – тем не менее, Ильенкова часто изображают адептом советской версии социализма. Критиковал, мол, но ведь не отвергал.

В ответ прошу обратить внимание на один «медицинский» факт: все эти немногие тексты о реальном социализме писались в 60‑е годы. Последним по времени стало письмо к Ю.А. Жданову, написанное в январе 1968 года – как выразился Ильенков, в «ипохондрическом настроении». Завершается письмо фразой: «Вот и впадаешь в пессимизм, особенно, когда устанешь, особенно, когда – оглянувшись – увидишь, как немного сил… Ежели у Вас есть лишняя капелька оптимизму – поделитесь!»[13].

Полгода спустя наши танки раздавят Пражскую весну, а с нею – и остаток ильенковских иллюзий. Путь «реального социализма» так резко разошелся с коммунистическим идеалом, что оптимизм у философа иссяк. Причем навсегда. До конца этой, как он выразился, «полосы тухлого безвременья» Ильенков не доживет.

Кто-то может возразить: просто захандрил на время философ, бывает. Отчасти это верно, хотя та черная полоса не шла ни в какое сравнение с теми, что Ильенков пережил в прошлом десятилетии – после чего надолго угодил в госпиталь и сам себя называл «Едвáльдом». Однако веру в советский социализм не терял – заявлял даже, что надо, де, бросить всё и заняться политической экономией.

Лично для Эвальда Васильевича 1968 год выдался удачным. Вышла книга «Об идолах и идеалах» и поставлен личный рекорд по числу публикаций (больше десятка). Ильенков защитил докторскую. Пост директора Института философии занял его старый друг Павел Васильевич Копнин. Весной Ильенков впервые приехал в Загорский интернат, познакомился с «ребятками» и, что называется, зажегся темой… А вот о социализме прекратил писать раз и навсегда.

Нет, Ильенков не перестал быть коммунистом. Просто он смирился с невозможностью публично высказать свои взгляды на эту тему и, судя по всему, – с невозможностью победы Человека над Машиной в современном мире. Социалистический Левиафан, «его величество Государство», всё еще Человеку не по зубам…

Загадку истории Ильенков формулировал так: «Проблема состоит в том, чтобы Человеку возвратить утраченную им власть над миром машин, чтобы превратить Человека в умного и сильного Господина и Хозяина всего созданного им грандиозного, хитроумного и могучего механизма современного машинного производства, чтобы Человека сделать умнее и сильнее, чем Машина»[14].

Генеральная линия нашего социализма оказалась ровно обратной: власть Машины над Человеком всё росла и росла. «Машина победила человека…», – цитировал Ильенков строфу из поэмы Максимилиана Волошина «Путями Каина» («Каиновым братством» поэт именовал мировой пролетариат). Под маской коммунистического идеала обнаружился идол Машины, «кибернетический кошмар», которого так боялся Ильенков. Вместо общества «с человеческим лицом» в Советском Союзе построился машинный социализм.

Вот тут-то у философа руки и опустились, и захлестнула его та самая «ипохондрия» – череда глубоких депрессий, которую он оборвет своими руками десять лет спустя. Однако до того он успел еще сделать многое: с 1968 года с головой ушел в психологию и педагогику, в Загорский эксперимент, где практически шлифовались и проверялись принципы воспитания коммунистического типа личности.

Заниматься политэкономией социализма смысла больше не было – строй был обречен. У власти – живые трупы и «всякая нечисть, ничего не забывшая и ничему не научившаяся, только сделавшаяся еще злее и сволочнее, поскольку проголодалась»[15]. Дело шло, по выражению Ильенкова, к «топору».

Из видеозаписи интервью академика Б.М. Бим-Бада: «Основное содержание Ильенкова – это молчание… Но в этот вечер он говорил много… Не знаю кому, зачем он это говорил… На кухне был только я. Он говорил для меня. А я потом вздрогнул:

– Так что, революция неизбежна?!

Он ответил:

– Серия революций.

Он предвидел быстрый крах. Предвидел, что тот [первый] крах не будет окончательным, а сил у него уже не было»[16].

Оставался главный, больной вопрос: почему не удался проект «отмирания государства»? Почему захлебнулось реальное коммунистическое движение и Машина снова одолела Человека?

В докладе Ильенкова «Маркс и западный мир» мы находим два в корне различных объяснения этого грустного факта.

Первое – расхожее и поверхностное – списывает неудачи коммунистического движения на незрелость общественного «материала», в котором пришлось осуществлять Марксов зрелый идеал. Всему виной недостаточный уровень материально-технического и культурного развития плюс «пережитки прошлого», т.е. наследие докапиталистических общественных отношений. Они-то и «наложили известный колорит на процесс практической реализации идей научного коммунизма»[17].

Тирания власть имущих и массовый террор, лагерный труд и иные формы угнетения и уничижения человеческой личности Машиной – все эти «отрицательные явления… вытекали не из идей коммунизма. Как раз наоборот, они были следствиями косного сопротивления того материала, в преобразовании которого эти идеи пришлось реализовать», – пишет Ильенков[18].

Коммунистический идеал ищет практической реализации в человеческой истории, преодолевая «косное сопротивление» социальной материи… – в этой картине нет и грана материалистического понимания истории. Зловредные пережитки прошлого «преломили» и «исказили»[19] прекрасный Идеал? С трудом верится, что такой человек, как Ильенков, мог воспринять эту избитую идеологему всерьез.

Второе, куда более глубокое, объяснение опирается на критику «грубого коммунизма» у Маркса в Парижских рукописях 1844 года. Конечно, Ильенков не мог открыто сказать, что в Советском Союзе построен тот самый «грубый и неосмысленный коммунизм» (der rohe und gedankenlose Communismus), который Маркс определял как «всеобщую частную собственность». Дозволялось лишь цитировать Маркса, делая вид, что речь идет о неосуществившемся, утопическом коммунизме.

«Беря отношение частной собственности в его всеобщности, коммунизм в его первой форме является лишь обобщением и завершением этого отношения… Категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей; отношение частной собственности остается отношением всего общества к миру вещей»[20].

Эти Марксовы строки – про нас, в них описан наш «лагерь социализма». И если товарищ читатель станет фарисейски пожимать плечами по поводу трудностей революционного времени или оптимистически успокаивать себя тем, что в следующий раз коммунисты учтут прошлые ошибки, то нужно заметить ему: De te fabula narratur! (О тебе сказка сказывается).

Необычайная популярность Парижских рукописей 1844 года на Западе была связана не в последнюю очередь с тем, что критика молодого Маркса, как оказалась, уязвляет не только буржуазное общество; рикошетом она бьет – притом куда жестче – по «реальному социализму», строящемуся в Советской России и ее сателлитах. Критикуемые Марксом коммунистические утопии предугадали – в отдельных моментах с поразительной точностью – характер общественного строя, рожденного революцией.

Суть этого строя Ильенков передал диалектически отточенной формулой: «Рождаясь из движения частной собственности в качестве прямой ее антитезы, этот стихийный, массовый коммунизм и не может быть ничем иным, как той же самой частной собственностью, только с обратным знаком, со знаком отрицания. Он просто доводит до конца, до последовательного выражения, все имманентные тенденции развития частной собственности»[21].

В этих строках – диагноз реальному социализму. Он является имманентной формой бытия частной собственности, пиком ее исторической эволюции. Отчуждение работника от условий его труда делается тотальным: монопольная собственность государства есть нечто чужое всем, каждому индивиду. Государственная собственность – это, на языке Маркса, «общественный капитал, общество как всеобщий капиталист (das gemeinschaftliche Capital, die Gemeinschaft als der allgemeine Capitalist)».

Ильенков повторял и подчеркивал, что для Маркса, государственное обобществление собственности – только первый шаг в коммунистическую формацию. Далее должен начаться процесс превращения общественной собственности в индивидуальную, каковая и является специфически-коммунистической формой собственности. В «Манифесте» коммунизм определяется как строй «ассоциированных индивидов» (der assoziierten Individuen), или «ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»[22]. На первом месте у Маркса всегда – человеческий индивид, личность. Развитие личности, создание условий для свободной самодеятельности индивидов, – цель всемирной истории и мерило общественного развития. Герберт Маркузе совершенно справедливо писал о «коммунистическом индивидуализме» Маркса[23].

Перечитаем знаменитую концовку предпоследней, двадцать четвертой главы «Капитала». Коммунистическое «отрицание отрицания» частной собственности представляет собой «индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства»[24].

Первое, что стоит отметить: общее владение средствами производства – это достижение капиталистической эры. Стало быть, «реальный социализм» обеими ногами стоит в старой эре, т.е. в буржуазной общественно-экономической формации.

Второе: в коммунистическом обществе установится индивидуальная собственность (das individuelle Eigentum) на основе «общего владения» средствами производства. Этим-то Маркс и отличается от всех остальных коммунистических писателей…

Ильенков несколько корректирует терминологию Маркса. Коммунистическое движение он изображает как переход от формально-юридического обобществления собственности к обобществлению реальному – превращение экспроприированной государством частной собственности в личную собственность каждого индивида.

«В странах, где установлена законом общественная, общенародная форма собственности на все блага культуры, неизбежно встает задача перерастания этой формы собственности в личную собственность каждого члена общества, т.е. социалистической формы общественной собственности (сохраняющей еще от мира частной собственности унаследованное разделение труда, а потому – и деньги, и правовую форму регламентации деятельности, и государство как особый аппарат управления людьми) – в коммунистическую форму собственности, не нуждающуюся уже более в “вещных”, вне индивида находящихся “посредниках”»[25].

И это место из американского доклада Ильенкова не имело шансов пройти цензуру, как и всё, что он писал об «организации самоуправления всесторонне развитых индивидов». Машинным коммунистам такая «самодеятельная» альтернатива государству – острый нож к горлу…

Ключевое понятие Ильенков подчеркнул собственноручно: разделение труда. Реальное коммунистическое движение – это процесс снятия разделения труда и формирования универсальной, гармонически развитой личности.

Ничего подобного в странах реального социализма не происходило. Шел как раз обратный – притом объективный, «естественноисторический» – процесс углубления разделения труда (и, как следствие, развитие отношений частной собственности). Потому и государство не «отмирало», не передавало одну за другой все свои функции «человекам», а напротив – всё больше и больше отнимало у человеческой личности.

Был ли процесс «отмирания государства» возможен во времена Ильенкова – в сверхдержаве Советский Союз? Простой воли и желания людей, будь то даже правители государства, для этого явно недостаточно. Если Ильенков и питал поначалу такого рода утопические иллюзии, то к концу жизни он от них определенно избавился.

Вообще, возможно ли воспитание массы гармоничных личностей в эпоху абстрактного труда – механического, конвейерного производства, основанного на всё углубляющемся разделении труда умственного и физического? Для марксиста этот вопрос – риторический. Потому-то коммунистические преобразования у нас дальше экспроприации и не пошли.

Коммунизм «грубый и неосмысленный» так же мало способен превратиться в самоуправляемую коммуну «ассоциированных индивидов», как пшеница озимая – в яровую, или береза – в ольху. В короткую пору оттепели чудо казалось возможным – тем болезненнее оказалась для Ильенкова утрата иллюзий.

Единственным человеком, с которым он обсуждал судьбы социализма письменно, и даже вступил в полемику, был Ю.А. Жданов. Это ему Ильенков с такой резкостью и откровенностью написал про «ничего не забывшую нечисть». Кого Ильенков имел в виду? Очевидно, сталинскую старую гвардию. Да ведь сам Юрий Андреевич – плоть от плоти ее: инициатор Павловских сессий, сын главного жреца и зять «корифея всех наук»! До последних дней жизни Жданов-младший печатно и устно Сталина защищал, сваливая все вины на Берию, Лысенко и прочих втершихся в доверие к вождю негодяев (исключая Жданова-старшего, разумеется).

Ильенков же отзывался о Сталине так: «В нем сказался действительно “восточный колорит” в дурном смысле этого слова, в смысле недостатка настоящей западноевропейской культуры интеллекта и нравственного облика, – и за это коммунизм заплатил очень дорого»[26]. «Мао Цзэ-дун… во всех отношениях чувствует и сознает себя именно прямым и непосредственным преемником и продолжателем – и в теории, и в практике, – как раз Сталина. А не Маркса, Энгельса и Ленина»[27]. Как видим, Сталин и Мао в глазах Ильенкова – два сапога пара, учитель и его верный ученик…

Если Жданов изображал Сталина прозорливым мыслителем-диалектиком, то Ильенков держался совершенно иного мнения: «Сама несчастная диалектика была распята на кресте четырех черт». Речь здесь идет о «четырех чертах диалектики» из философского параграфа сталинского «Краткого курса»: всё в мире взаимосвязано, всё непрерывно движется, количественные изменения переходят в качественные, а развитие совершается через борьбу противоположностей.

Как-то раз Жданов послал Ильенкову свою рукопись по политэкономии[28], где попытался взглянуть на характер общественного труда при социализме сквозь призму категорий «частичного» и всеобщего. Ильенков одобрил выбор логических категорий и общий взгляд на «нынешнюю полосу» истории как фазу на пути от формально-юридического обобществления собственности к реальному. Однако напрочь разошелся с автором в понимании сути процесса обобществления и требуемых для этой цели экономических реформ.

Ильенков предлагал «открыто признать права товарно-денежных отношений» и вернуть рынку функции, отнятые государственной машиной в эпоху революционного «обобществления». На территорию рынка чиновник «не имеет права совать носа», настаивал он. Надобно оградить рынок от государства китайской стеной: «На рынке пусть господствуют законы рынка. Со всеми их минусами. Ибо без этих минусов не будет и плюсов»[29].

Тем самым Ильенков фактически признал, что пролетарская революция потерпела фиаско. Ведь целью революции была именно ликвидация «минусов рынка» – слепой анархии и циклических кризисов, эксплуатации чужого труда и эффекта взаимного отчуждения людей. Необходимо исправить ошибку – «прочертить границу между рынком и Всеобщим», т.е. государством. В отсутствии этой границы происходит диффузия государства и рынка – «что хуже открытой и честной борьбы, ибо диффузия превращает всю эмпирию в одну серую кашу»[30].

В Советском Союзе эта диффузия зашла гораздо дальше, чем на Западе. «Одна серая каша» – это о советской политико-экономической «эмпирии» сказано. А социалистическое государство Ильенков характеризует как «мнимо-всеобщее», «частичность под маской Всеобщего».

Рьяный государственник Жданов, разумеется, с этим согласиться никак не мог. Как так – прогнать государство с рынка? Ради чего тогда Ленин революцию затевал? Какое же может быть обобществление труда, если рынком рулить чиновнику воспрещается? Жданов толкует обобществление как окончательное подчинение «частичного», т.е. рыночного, олицетворяемой государством «всеобщности». Вместе с Лениным мечтает о «превращении всей страны в одну фабрику»[31].

Про всесторонне развитую личность в ждановских экономических штудиях и не вспоминается. В социалистической экономике главное – планомерность, кооперация и технологическое разделение труда. А личность – это где-то там, по ту сторону экономики, в «культуре» (Жданов и про это книжечку написал: «Сущность культуры»). Личность пусть на досуге себя гармонизирует – в музеи ходит или стихи читает.

Диалектика социализма, по Жданову, состоит в том, чтобы подчинить слепые, частно-анархичные силы рынка – государственной целесообразности, госплану. «Ильенков фактически отрицает эту диалектику общественного бытия», – гласит его строгий вердикт[32].

Ждановская «диалектика общественного бытия», конечно, не его персональное открытие. Такого добра навалом в любом учебнике истмата или политэкономии социализма. Эта машинная «диалектика» Советский Союз и угробила.

В глазах Ильенкова государство – Машина еще более опасная для человеческой личности, нежели рынок. «Рынок или его полярная противоположность, частичность под маской Всеобщего? Частичность, возомнившая себя непосредственной всеобщностью, или же частичность, честно понимающая, что она частичность и ничего более?»[33].

Ответ ясен из самой постановки вопроса. «Честная» рыночная машина – меньшее зло в сравнении с лживым, «мнимо-всеобщим» государством. Рыночная «стихия тоже содержит в себе свой “разум” – и иногда более разумный, чем формальный» (читай: государственный). «Видимо, иного противовеса формализму, возомнившему себя раньше времени “реальностью”, кроме открытого признания прав товарно-денежных отношений, нет»[34].

Нелепо думать, что Ильенков питал какие-то теплые чувства к рынку. Просто рыночная машина оставляет личности больше свободы в сравнении с государственной.

В мире разделенного труда без этих двух машин не обойтись. Они заставляют людей заниматься абстрактным, механическим трудом; они же осуществляют взаимосвязь узких специалистов, их частных работ и интересов. Хитрость разума состоит в том, чтобы найти баланс сил рынка и государства, оптимальный для саморазвития человеческой личности. В наше время лишь рынок в состоянии ограничить власть государственной мегамашины над личностью. Иначе Левиафанов аппетит не унять…

Ильенков не был, конечно, врагом социализма. Наоборот, он был противником той линии развития социализма, которая в скором времени и привела социализм к краху. Трагедия в том, что именно эта линия была «естественноисторической», в то время как прочерченная Марксом линия «отмирания государства» в нашу историческую эпоху оказалась утопией. В тот момент, когда Ильенков окончательно это понял, он и впал в «ипохондрию» и прекратил заниматься политэкономией социализма.

 

[1] См.: Идеал // Философская энциклопедия, в 5-ти томах. М.: Советская энциклопедия, 1962, т. 2, с. 195‑199; Ильенков Э.В. Проблема идеала в философии // Вопросы философии, 1962, № 10, с. 118‑129; 1963, № 2, с. 132‑144.

[2] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 42, с. 123. Выделенные курсивом слова подчеркнуты Марксом. – А.М.

[3] Там же, т. 46, ч. I, с. 281.

[4] Ильенков Э.В. Идеал // Философская энциклопедия, т. 2, с. 198.

[5] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд. М.: Политиздат, 1974, т. 42, с. 114.

[6] Ильенков Э.В. Маркс и западный мир // Вопросы философии, 1988, № 10, с. 109.

[7] Симпозиум «Маркс и западный мир» состоялся 24-29 апреля 1966 в США. Были приглашены Герберт Маркузе, Гайо Петрович, Максимилиан Рюбель, Карел Косик, Джордж Клайн и др., всего 16 человек. Из советских марксистов приглашения удостоился только Э.В. Ильенков.

[8] По свидетельству Ильенкова, его доклад редактировал собственноручно директор Института философии академик Константинов Ф.В. (см. стенограмму партсобрания Института философии, февраль 1969 года: ЦГА Москвы, Ф. 2501, Оп. 1, № 63, Лл. 50-51).

[9] Архивная рукопись Э.В. Ильенкова «Что такое мышление?», лист 5 (страницы не пронумерованы).

[10] Ильенков Э.В. О «сущности человека» и «гуманизме» в понимании Адама Шаффа (О книге А. Шаффа «Марксизм и человеческий индивид») // Философия и культура. М.: Политиздат, 1991, с. 170-171.

[11] Арсеньев А.С., Ильенков Э.В., Давыдов В.В. Машина и человек, кибернетика и философия // Ленинская теория отражения и современная наука. М., 1966, с. 280.

[12] Наброски Э.В. Ильенкова к статье «Машина и человек, кибернетика и философия», лист 10, стр. 16.

[13] Э.В. Ильенков: личность и творчество. М.: Языки русской культуры, 1999, с. 261.

[14]  Ильенков Э.В. Об идолах и идеалах. М.: Политиздат, 1968, с. 36.

[15] Э.В. Ильенков: личность и творчество, с. 258.

[16] Из цикла интервью, снятых для документального фильма «Ильенков» (режиссер – Александр Рожков, 2017).

[17] Ильенков  Э.В. Маркс и западный мир, с. 101.

[18] Там же.

[19] Эти глаголы сам Ильенков берет в кавычки.

[20] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 42, с. 114.

[21] Ильенков Э.В. Философия и культура, с. 161.

[22] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 4, с. 447. Курсив мой. – А.М.

[23] Маркузе Г. Разум и революция. СПб.: Владимир Даль, 2000, с. 376. Вышла и коллективная монография под таким заглавием: Karl Marx’ kommunistischer Individualismus (Hrsg. von I. Pies und M. Leschke). Tübingen: Mohr Siebeck, 2005.

[24] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 23, с. 773 (курсив мой. – А.М.). Русский перевод абсолютно точен. Вот это место в оригинале: «… Das individuelle Eigentum auf Grundlage der Errungenschaft der kapitalistischen Ära: der Kooperation und des Gemeinbesitzes der Erde und der durch die Arbeit selbst produzierten Produktionsmittel».

[25] Ильенков Э.В. Маркс и западный мир, с. 109-110.

[26] Черновые наброски Э.В. Ильенкова к докладу «Маркс и западный мир», лист 1, стр. 3.

[27] Наброски статьи Э.В. Ильенкова «Философия по-пекински», лист 21, стр. 15.

[28] Кто-то удивится – с чего вдруг химик по профессии углубился в политэкономию? Надо знать широту научных познаний Юрия Андреевича, простиравшихся от микромира до высших этажей культуры. И всюду, на каждом шагу, им применялись категории диалектики (ученый люд называл это «бешенством диаматки»).

[29] Э.В. Ильенков: личность и творчество, с. 259-260.

[30] Там же, с. 260.

[31] Жданов Ю.А. Взгляд в прошлое: воспоминания очевидца. Ростов-на-Дону: Феникс, 2004, с. 394.

[32] Там же, с. 395.

[33] Э.В. Ильенков: личность и творчество, с. 260.

[34] Там же, с. 259.

Диалог

Диалог

 

А.М.

Cколько осталось людей сегодня, достаточно хорошо владеющих текстами Маркса? Единицы. А статью  прочитают единицы из этих единиц ))) Читателей твоей статьи будет в пределах десятка человек, полагаю. Не факт, что хоть кто-то из них знаток Маркса.

В диcкуссию я не вмешиваюсь, мне попросту неинтересно писать целую статью о том, какой перевод термина Wert „менее хуже“. Проблема важная, согласен, но не настолько. Я в этом смысле разделяю спокойное отношение Ленина к этой проблеме.

Понять „Капитал“ правильно вполне можно и в том, и в другом переводе. А можно понять неправильно в любом переводе, и даже в оригинале можно неверно понять. Пусть переводы обсуждают переводчики, это их работа. Я же не переводчик, а „пониматель“. Понимаем мы с тобой Wert одинаково. Так чего же мне лезть в спор переводчиков, если спор о термине, а не о понятии?

 

tsch
Надо ли переводить правильно? – глупый вопрос. Отчего перевод м. б. неправильным? – Очевидно, если переводчик не знает, что переводит. Поэтому нельзя сказать, что нам, «понимателям», по хренам, как «переводители» переводят, что это их работа. Переводчик может, конечно, если у него крыша поехала, «стол» назвать «стулом», чёрное белым, а потребительную ценность – потребительной стоимостью. Да, это нелепость – признаёт NN и тут же продолжает – но мы-то знаем, о чём речь, да и традиция у нас  давняя – чёрный квадрат называть белым. И пока нас не заставляют сидеть на столе, наш мир в порядке.
Но ты умный, ты так не рассуждаешь. Твоё решение – «саломоново», ты говоришь: «Оба перевода «хуже». Главное, что они правильно понимают.» А я вот не уверен, что «они» правильно понимают. Более того, я уверен, что «они» не поняли, потому что их аргументы мне известны, точнее, мне известно, что у них нет аргументов. А вот почему «оба  хуже», я не знаю.

 

А.М.

Надо ли переводить правильно? – действительно глупый вопрос. Я его поэтому и не ставил. Вопрос был о том, стоит ли мне вмешиваться в спор переводчиков или нет.

Правильного перевода Wert на русский язык не существует. Нет у нас слова, которое полностью бы соответствовало Wert. В этих условиях требуется подобрать наименее неправильное слово. Таковым я считаю „стоимость“, я это обосновал как мог. Но делать из этого целую статью я не вижу смысла. К тому же, я не переводчик. А для тщательного обоснования перевода требуется анализировать какое-то количество мест в оригинале. Этого я сделать не могу.

 

Что касается простого понятия Wert, то, обсуждая его с тобой, я не увидел разницы. С Васиной у вас разногласия я тоже не увидел. Вот с Ильенковым и Бузгалиным – увидел (при том, что эти двое предпочитают переводить Wert по-разному, понятие стоимости у них абсолютно одинаково неверное).

Ну, если настаиваешь, давай, ты дашь мне свое определение того, что такое Wert, а я тебе скажу, одинаково мы понимаем или нет.

tsch
Здесь добавление к ответу на предыдущий пост. Оно содержит и ответ на твой вопрос. Определение Wert – не моё, а марксово.

Что такое «термин»? Термин – название научному понятию, т. е. понятие и есть. В чём разница между термином и словом? Слово как таковое может быть многозначным, а слово, многозначное в том числе, в качестве термина – однозначно, причём, его значение должно соответствать содержанию научного понятия. Например, слово «ценность» многозначно (стоимость, цена, значение, важность, достоинство, вещь), но как политэкономический термин оно однозначно, это – материализованный в товаре абстрактный труд (важность, дгагоценность). Слово «стоимость», напротив, однозначно (отношение, пропорция при обмене), термин «стоимость» по значению слова совпадает с одержанием понятия, синоним ему – меновая ценность. Однозначное слово не может служить названием различным понятиям, т. е. быть носителем различных по содержанию терминов. Выражение «потребительная ценность» у Маркса – название двум понятиям: «полезность вещи» и «полезная вещь», это надо избегать, иначе в головах читателей путаница.

Спор, как видишь, о содержании терминов, т. е. о содержании понятий, а не спор о словах. Порядок в терминологии – условие всякой дискуссии и развития науки вообще.

A.M.
Ну и где это Марксово определение Wert? в студию! 🙂

Я с ним, конечно, соглашусь и с радостью констатирую, что мы с тобой понимаем Wert одинаково.

 

Отождествление понятия с термином – это позитивистский наив. Одно и то же понятие вполне может быть выражено в разных терминах, и наоборот: один термин может выражать совершенно разные понятия.

 

tsch

Самый «наивный позитивизм» – это материализм.

Уже твой ответ показывает, что для ведения дискуссии необходимо согласие дискутантов о терминах (понятиях). Если «одно и то же понятие выражено в разных терминах», или один и тот же термин имеет различное нучное содержание, то диалог невозможен. Если, например, для меня «сила воздействия на опору» (содержание понятия) – это вес, а для тебя масса, то разговор невозможен. Если я говорю Wert (ценность) и имею в виду Tauschwert (менова ценность), что формально лингвистически правильно, т. к. многозначные Wert и (ценность) употребляются и в значении Tauschwert (менова ценность), но если мой партнёр по дискуссии этого не знает, то и в этом случае разговор не получится. Пример тому использование Марксом в первом издании первого тома Капитала Wert в значении Tauschwert: сначала это вынудило его дважды сделать оговорку в подстрочном примечании, а потом (во втором издании) и вовсе пришлось делать корректуру, так сказать, ревизию. В результате во многих местах книги Wert был заменён  на Tauschwert и наоборот.

A.M.
Согласие о терминах в споре абсолютно необходимо, за исключением тех случаев, когда спор идет о самих терминах. В этом случае разногласие вещь нормальная.

Как только я начал читать Капитал, сразу понял, что „потребительная стоимость“ – это полезность. А что тут непонятного? Термин плохой, согласен. „Потребительная ценность“ – лучше, хотя отдает тавтологией. Просто „ценность“ – вполне достаточно. Ценность – это и есть полезность вещи.

 

tsch
Если всё понятно, почему термин плохой? Потребительные ценности – в отличие, например, от нравственных – никакой тавтологии, никаких проблем. Критиковать «ценность» как перевода  Wert выглядит беспомощно, но  аргументировать в пользу «стоимости» – это нахальство. «Стоимости» по значению этого слова есть количественное выражение прошлого, настоящего или предполагаемого обмена – и всё, баста! Слово «стоимость», как ни крути, – ни для выражения значения «полезность», ни для выражения значения «полезная вещь», ни для выражения значения качества (труд, Wert) просто не го-дит-ся.

А.M.
„Wert – материализованный в товаре абстрактный труд.“

Соглашусь, с поправкой – в любом продукте труда, не только обмениваемом (товаре).

 

tsch

Falsch! Или: товар, абстрактный труд, меновая ценность, закон меновой ценности (капитализм), или: продукт труда, конкретный труд, ценность, закон ценности (коммунизм, остров Робинзона и т. д.). В любом продукте труда материализован труд. Но только при определённых общественных условиях продукт труда – товар.

 

A.M.
Если считаешь, что продукты труда (скажем, в натуральном хозяйстве) могут не иметь Wert’а, значит ты в этом вопросе с Ильенковым и Бузгалиным. Тогда действительно у нас разные понятия Wert.

 

tsch

Ты только подбираешься к пониманию понятия Wert. Что значит „могут не иметь Wert’а“? Имеют или не имеют… в общине, на острове Робинзона и при коммунизме. У меня при коммунизме только – для сокращения.

 

А.М.
Вот я и удивился, с чего ты вдруг стал ограничивать Wert товаром (перечитай еще раз свое определение в письме)

 

tsch
Мы не «ограничивать» должны, а разграничиавать: если капитализм, то проодукт труда –  товар, если общество, где труд непосредственно общественный, то – продукт труда как таковой – потребительная ценность.

 

tsch

Вопрос:
знаешь ли ты, что „потребительная стоимость“ у Маркса – это 1) полезность и
2) полезная вещь? По-моему предположению ты не мог это знать из-за перевода, из-за «стоимости».

А. М.
Ответ:
знаю и всегда знал, это вполне ясно из текста „Капитала“

tsch

Gut! Но мне в литературе указание на этот факт не попадалось на глаза. Ссылку – в студию!

A.M.
Понятие Wert у нас одинаковое. Замечу, что оно образовалось у меня при чтении русского ПЕРЕВОДА, в котором фигурировал термин „стоимость“. И этот термин не помешал мне приобрести ровно такое же понятие Wert, как и у тебя. Термины разные, понятие – одно и то же.

 

tsch

Никакого оправдания неправильному переводу быть не может: несмотря, мол,  на нелепость я всё понял. Замечательно! Никто не знает, чтобы ты ещё понял, если бы читал сразу в правильном переводе.

 

A.M.
Оправдание неправильному переводу может быть только одно – невозможность перевода правильного. Это больше касается худ. литературы, особенно поэзии и всякой игры слов, но и в науке тоже такое бывает

Например, Wert при переводе неокантианцев нельзя, „неправильно“ переводить тем же русским словом, что и при переводе Маркса. Иначе читатель может принять Маркса за неокантианца. Именно этого и добивался изо всех сил Струве.

 

tsch
Как раз разница между худ. литературой и научным текстом в том, что последний
должен быть правильным, т. е. по возможности точным. Капитал и Алиса в
стране чудес – разные вещи.

 

A.M.
„Алису“ можно дать школьнику и он переведет ее, скорее всего, совершенно неправильно. Правильным (максимально точным) должен быть любой перевод, но для научных переводов это требование, конечно, гораздо жестче.

tsch
Да, не «жёстче», требования к переводу научной литературы должны быть жестокими.

 

А.М.
„Полезность вещи делает ее потребительной стоимостью. Но эта полезность не висит в воздухе. Обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, напр., железо, пшеница, алмаз и т. п., само есть потребительная стоимость, или благо“.

гебраухсверт – не только полезность, но и сама вещь, „тело“

какие тут могут быть еще сомнения

 

tsch
…Да, но „стоимость“! Товарное тело – стоимость?! (Ещё Ильенков ходил на рынок покупать стоимость!) Полезность – стоимость?!

 

A.M.

Стоимость – это КОЛИЧЕСТВО труда, рабочее время. А время же не тело.

 

tsch
Время – не тело. Железо – тело. Итак, время не тело, полезность не «стоимость», а «стоимость» – это не количество труда, а сам труд, точнее сказать: труд это «ценность».
Ещё раз: Труд – это «стоимость» (ценность!), а не количество труда.

A.M.

„Как же измерять величину
ее стоимости? Очевидно, количеством содержащегося в ней труда, этой «созидающей
стоимость субстанции». Количество самого труда измеряется его продолжительностью, рабочим
временем, а рабочее время находит, в свою очередь, свой масштаб в определенных долях
времени, каковы: час, день и т. д. “

 

tsch

Всё правильно.

A.M.

„Читатель может принять Маркса за неокантианца. Именно этого и добивался изо всех сил Струве.“

 

tsch

Не знаю,  добивался ли того Струве, о чём ты говоришь. Одно ясно – перевод Капитала был политизирован. Это мы наблюдаем до сих пор.

 

A.M.

Вывод Струве: Сохранив Маркса как автора „Капитала“, надо заменить его пошлую метафизику на великую метафизику Канта. Категория „ценности“ как раз и становится мостом от Канта к Марксу, автору „Капитала“.

 

tsch
Ничего не могу сказать. А может быть у Струве были честные научные намерения. Бог свидетель, Маркс был тоже далеко не ангел, причём очень далеко. Но он меня интересует исключительно как автор. Тот же подход и к Струве, и к другим.

 

A.M.

Конечно, честные. Самые честные кантианские намерения 🙂

Там был еще кантианец Туган- Барановский, он Струве поддержал аргументами, но я его статью раздобыть не сумел.

Понятно, что ты не кантианец, поэтому намерения у тебя другие, и аргументы свои. А ты вообще читал аргументацию Струвев пользу „ценности“?

 

tsch
Читал. Она в предисловии к его изданию  Капитала. См. ссылку во Введении к «моему» Капиталу.

Потсдам – Белгород
05.08.2018

„Капитал“ – порнографический роман

Когда три года назад одному из своих текстов я дал загаловок «Капитал как эротический роман» http://polemist.de/2015/01/ , иронически обыгрывая соответствующий пассаж книги одного уважаемого автора, марксоведа, который, на мой взгдяд, слишком много внимания уделил шекспировской вдовице Куикли, упоминаемой Марксом в тексте 1-го тома его главного труда, то мне и в голову не могло прийти, что история будет иметь продолжение, что лёгкая ирония превратится в жёсткое порно и «эротический мотив у Маркса» станет самостоятельной темой специального исследования сразу трёх авторов: первый в тройце Александр Эткинд, чей вклад в коллективный труд «с восхищением» принят коллегами, кроме  того это – «журналист-германист» Клим Колосов и «книжник-марксист»(!) Алексей Цветков. https://syg.ma/@alexei-tsvetcoff/alieksandr-etkind-klim-kolosov-alieksiei-tsvietkov-erotika-tieksta-i-analiz-stoimosti-v-kapitalie-marksa

Повествование, на 13 страницах убористого текста имеет простую, но хорошо продуманную драматургию. Первым слово берёт Эткинд и формулирует главную идею, чтобы затем передать эстафету Колосову, задача которого на примерах марксова текста доказать правильность основного тезиса, озвученного профессором. Чтобы Колосов держался красной нити повествования, Эткинд не оставляет его наедине со щекотливой темой, а, согласно режисёрскому замыслу время от времени мотивирует его вопросами. Колосов предлагает, например, немецкий глагол «aufsaugen» переводить русским «вбирать» (как в предложении «пылесос вбирает в себя мусор»), на что профессор немедленно реагирует: А нет ли «у этого слова по-немецки сексуальной коннотации «сосать»?» И продолжает тему: «А про женщину можно ­– что она «вбирает» семя»?» «Книжнику-марксисту» Цветкову, последнему в кампании, отводится не последняя роль: его задача затушевать должную  неизбежно возникнуть неловкость – что драматурги, конечно, предвидели – придав тексту, для которого даже слово псевдонаучный звучит похвалой, «товарный вид», направив внимание читателя на то, что собственно является содержанием марксового труда о капитале.

Так в чём же суть идеи замечательного Эткинда?  Началось всё  со знаменитого высказывания У. Петти, которое приводит Маркс в первом томе «Капитала»:  «Труд есть отец богатства, земля – его мать.» Не случайно приводит, – уверен Эткинд. Именно ему Эткинду, второму после Маркса пришла в голову простая и гениальная мысль: раз есть отец и мать, муж и жена, мужчина и женщина, то обязательно должен быть «процеесс совокупления». Эткинд, каков он есть, человек скромный, авторское право на открытие оставляет за Марксом, в конце концов это он, Маркс, первым расслышал у Петти эротический мотив, и, взяв его за основу, напел собственную мелодию в «Капитале“. – Так считает Эдкинд: «Говоря об отношениях сырья, труда и товара, Маркс перебирает метафоры не менее впечатлчющие, чем эротическая схема Петти. … Работник – отец товара; сырьё его мать; труд есть процесс совокупления, а в результате рождается дитё – товар. … Итоговая формула Маркса поражает игривым великолепием (! – В. Ч.): «присоединяя к мёртвой предметности живую рабочую силу, капиталист превращает стоимость – прошлый овеществлённый мёртвый труд – капитал, в самовозрастающую стоимость, в одушевлённое чудовище, которое начинает «работать» как будто под влиянием охватившей его любовной страсти». «Должны ли мы понимать капитал Маркса как одинокое чудовище, которое начинает «работать», будто занимается мастурбацией, и в этом секрет самовозрастающей страсти?» – спрашивает в заключение игривый профессор.

Над разгадкой каких вопросов бьётся нынешнее поколение марксистов, подробно расскажет далее журналист-германист» Клим Колосов. Оставим читателей наедине с интимным текстом, дающим «широкое пространство для сексуальных коннотаций». Там «первым номером стоит слово «засосать» – захват объекта целиком (например ртом): так можно «всосать» макаронину, но для орального секса это слово не годится, потому что засасываемый предмет должен быть ни к чему прикреплён, иначе не считается.»

Итак, пока коллеги получают удовольствие, Цветков по сценарию должен работать.

 «В современных культурах главные источники стоимости, например нефтяные месторождения, созданы природой».

Что значит «в современных культурах»? Не те ли сравнительно немногие  «культуры» имеются в виду, которым подфартило, и они живут в основном за счёт того, что им дарит природа – остаётся только нагнуться и взять.

«И это природа, а не труд определяет курсы самых ценных бумаг, например акций нефтяных корпораций, и государственных валют ресурсо-зависимых государств.»

Природа ровно настолько «определяет курсы государственных валют», насколько она «определяет», какую хрень положит на бумагу какой-нибудь «книжник-марксист». Но, если из вышеприведённой цитаты требуется сделать вывод, то он должен быть таким: закон трудовой стоимости (меновой ценности), согласно которому товары обмениваются на рынке в соответствии с  количеством общественно-необходимого труда, затраченного на их производство, «в современных культурах» не работает. Продукты природы или, например, земля имеют определённую стоимость (меновую ценность), т. е. продаются и покупаются на рынке, хотя на их «производство» затрачено ноль рабочего времени. «Нагнуться и поднять», например, нефть, газ или грибы в лесу – не в счёт, это усилие можно отнести к расходам на транспорт произведённого природой готового продукта.

«Тут принципиально важно, что в марксизме подчеркивается категориальная разница между двумя видами стоимости — потребительной и меновой.»

Вопрос выеденного яйца не стоит. С толку сбивает, и не одного только Цветкова,  слово стоимость, которое здесь не на своём месте. Поэтому такие лингвистичские выкрутасы, как «категориальная разница» дело не проясняют, а наоборот затуманивают читателям мозги, хотя Маркс сразу на первых страницах «Капитала», немногими предложениями покончил с вопросом и больше к нему не возвращался. Не о «видах стоимости» у него речь, а о товаре, который представляет собой нечто двойственное: потребительную ценность и меновую ценность, где потребительная ценность, как по содержанию научного термина, так и по смыслу языковой формы и по-немецки, и по-русски, это – полезность вещи, или сама полезная вещь – темы, по мнению Маркса, особенно должные заинтересовать товароведов.

«Потребительная стоимость это ценность вещи, качественная характеристика, а меновая стоимость — характеристика количественная т.е. стоимость в привычном для нас рыночном употреблении этого слова.»

Если «потребительная стоимость это (всё-таки) ценность вещи», то почему в таком случае требуется сначала сказать нелепость (Струве), чтобы потом всякий раз в скобках исправлять её комментарием?

«Потребительная стоимость создается примененной рабочей силой (трудом) только как потенциальная возможность меновой стоимости, реализуемой в будущем т.е. фиксируемой на рынке.»

Если ремесленник летом изготовил на продажу сани, то ещё задолго до наступления зимы, до того, как он свой  продукт вынесет на рынок и м. б. поменяет на деньги, мы с поправу можем сказать, что мастер произвёл товар, хотя продукт ещё не нашёл покупателя. Утверждение, что только проданная вещь является товаром – это софистика. Чтобы, рассуждая так, быть последовательным, мы неизбежно должны прийти к выводу, что вещь как товар не существует вообще. В самом деле, лежащий, например, на полке в булочной хлеб – ещё не товар (раз не продан), а тот же хлеб, перешедший в обмен на деньги в руки покупателя – уже не товар (раз продан). Выходит, товарное бытиё продукта даже не мимолётно.

«В конце девятнадцатого века Петр Струве в своем переводе «Капитала» (не ставшем каноном) переводил «потребительную стоимость» (Gebrauchswert) как «потребительную ценность».»

Налицо уже некоторый прогресс. Дело в том, что до недавнего времени русские (советские) «марксоведы» даже не подозревали о существовании перевода «Капитала»,  альтернативного официальному. А их коллеги, имевшие доступ к шкафам с ядовитыми веществами государственных библиотек, хранили этот факт как государственную тайну. Так в историческом очерке Л. Васиной и В. Афанасьева в качестве приложения к изданию первго тома «Капитала» (2011), специально(!) посвящённом истории перевода книги на русский язык, факт наличия альтернативного перевода даже не упоминается. Что касается Цветкова, то, во-первых, ему следовало сказать,что ценность является основой перевода всей соответствующей терминологии «Капитала», а не только, как он нехотя сообщает, термина Gebrauchswert, во-вторых, правильно говорить о «Капитале», изданном под редакцией Струве, перевели же книгу Е. Гурвич и Л. Зак.

«В абсолютном большинстве случаев (кроме специально оговоренных) под «стоимостью» Маркс, как и Адам Смит, понимает именно меновую стоимость.»

Неправильное утверждение. Правильно, что в первом издании «Капитала» (1867) Маркс действительно в подстрочных примечаниях дважды делал оговорку, что если нет специального указания, то под Wert всегда следует понимать Tauschwert. Кстати, это дало повод критикам утверждать, что Маркс к этому времени ещё не делал различия между Wert и формой его выражения Tauschwert. Но уже во втором издании (1872) Маркс убрал упомянутые примечания, и во многих местах в тексте Wert заменил на Tauschwert и наоборот. Вопрос о «ценности» и о форме её проявления «меновой ценности» («стоимости») принципиально важный и трудный для понимания. Для читающих «Капитал» в русском традиционном, «официальном» переводе, искажающем содержание оригинального текста, вопрос вдвойне трудный, а именно (как это ни странно) – по причине наличия в русском языке слова стоимость, эквивалента которому ни в немецком, ни в английском языке нет. Выходит, богатсво русского языка для некоторых марксоведов обернулось бедностью мысли. Чтобы выразить то содержание, которое русские без труда передают однозначным словом стоимость, «европейцы» вынуждены либо обходится многозначным словом Wert (value), либо прибегнуть к помощи более  сложных словестных конструкций Tauschwert и exchange value. Но если в европейских языках однозначному русскому слову стоимость эквивалента нет,  то в русском языке, напротив, многозначным Wert и  value есть точный эквивалент, это – многозначное же ценность, соответственно, выражение меновая ценность – аналог немецкому и английскому Tauschwert и exchange value соответственно. Вот почему, кроме прочего, в целях сохранения едиообразия терминологии, многозначное немецкое Wert в «Капитале» следует переводить многозначным же русским ценность.

«Можно сказать, что стоимость окончательно возникает, когда конкретный труд, затраченный в производстве, маркируется рынком как абстрактный труд, подверженный цифровому обмену.»

«Стоимость окончательно возникает.» Выходит, существуют фазы, когда «стоимость» ещё не окончательно «возникла», например, по причине того, что фаза «савокупления производителей» ещё не закончена, так что ли? Стоимость возникает тогда, когда рынок на теле продукта конкретного труда оставляет оттиск печати «абстрактный труд»? Такая процедура напоминает ОТК. Но ни на рынке, ни в другом месте подтвердить наличие абстрактного труда невозможно. Этому есть простое объяснение: абстрактный труд это абстракция. На самом деле в теории всякий конкретный труд одновременно рассматривается и как абстрактный, как затрата человеческой энергии, что делает возможным объяснить сущность обмена, товарного рынка, торговли. В этом заключается смысл научной категории «абстрактный труд». Откуда у Цветкова затруднения в размышлениях? Потому что здесь тот самый « трудный вопрос», о котором шла речь выше: Цветков говорит «стоимость», но не знает, о какой «стоимости» речь – о Wert или о Tauschwert, о ценности или о меновой ценности (стоимости). Он не знает, что трудом производится всегда ценность, которая при капитализме, на рынке реализуется как меновая ценность и приобретает форму цены.

«В теории Маркса труд — субстанция стоимости, выраженной через обмен.»

Субстанцией ценности любого продукта труда является сам труд. Величина ценности продукта труда измеряется продолжительностью рабочего времени, затраченного на его производство. В теории Маркса, поскольку речь идёт о капитализме, труд это субстанция ценности продукта труда – товара. Величина ценности товара измеряется не прямо продолжительностью рабочего времени, как при коммунизме или на острове Робинзона, а относительно, она выражается количеством другого товара или в деньгах, это –  меновая ценность (стоимость), цена товара.

«В наиболее абстрактном смысле рынок есть способ обменивать между собой разные количества затраченного труда.»

Рынок явление не абстрактное, а конкретное. Рынок как «способ обменивать» это тавтология, всё равно что сказать дышать это способ вдыхать и выдыхать воздух. Рынок – это торговля (лат. mercatus), соревнование спроса и предложения. Товарный обмен это обмен застывшими порциями рабочего времени

«Только рабочая сила обладает уникальной способностью добавлять стоимость. Поэтому главный товар на рынке — способность к производительному труду.»

Не добавлять стоимость, а создавать ценность.

«Конкретный труд создает продукт, а не товар. Продукт уже обладает потребительной, по пока еще не обладает меновой стоимостью. Товаром продукт становится на рынке, где конкретный труд оценивается как труд абстрактный, общий и эквивалентно исчисляемый.»

Конкретный производительный труд при любых общественных условиях создаёт в первую очередь продукт. При любых общественных условиях созданный трудом продукт может быть полезным или бесполезным, т. е. может иметь или не иметь потребительную ценность. Продукт, произведённый не для собственных нужд, а на продажу – товар. Продукт труда – товар, в отличие от продукта труда как такового должен иметь потребительную ценность (здесь, кстати, отличие знакомого нам реального социализма от капитализма!). Это исходный пункт анализа. Исследователь абстрагируется здесь от частных случаев, когда, например, произведённый продукт как товар не находит спроса, следовательно, бесполезный, не имеет потребительной ценности и потому не имеет право носить титул товара. К теме «абстрактный труд» смотри выше.

Рыночный обмен превращает продукт в товар. Это превращение обеспечено двойственным характером труда.

Наличие товаров и товарного рынка «обеспечено» разделением труда, а не «двойственным характером труда». «Двойственный характер труда» – это способ теоритически объяснить суть товарного обмена, который имел место задолго до первой попытки его объяснить, следовательно, гарантировать превращение продукта в товар «двойственный характер труда» не может.

Двойственность товара выражается в разнице между потребительной и меновой стоимостью, а двойственность труда в разнице между конкретным и абстрактным трудом.

Двойственность продукта труда как товара выражается в единстве потребительной и меновой ценности, точнее(!), в единстве потребительной ценности и ценности, причём, последняя только при капитализме принимает форму меновой ценности. Отсюда вывод и о наличии двойственности продукта труда как такового, заключающейся в единстве потребительной ценности и ценности, а также вывод о наличии двух законов – закона ценности (коммунизм, остров Робинзона) и закона меновой ценности (капитализм).

«Двойственность труда (выражается) в разнице между конкретным и абстрактным трудом.»

Двойственность труда в товаре (выражается) в единстве труда конкретнного и труда абстрактного. А разница между конкретным и абстрактным трудом состоит в том, что один труд – реальность, а другой – абстракция.

«Есть «иллюзия того, что внутри товаров заключена независимая от нас ценность («это столько стоит») … что цена каким-то образом заключена уже в продукте, а не только в товаре.»

Ценность товара, которая определяется, как известно, количеством затраченного на его производство общественно необходимого труда, всегда независима от нас, если мы не приложили руку к его производству. Ценность по-русски – это не «сколько стоит». «Сколько стоит» – это стоимость или цена. В продукте труда как таковом и в товаре заключена ценность, субстанцией которой является труд. Ценность продукта труда измеряется прямо и непосредственно рабочим временем, ценность товара, напротив, величина относительная это – меновая ценность (стоимость) или цена.

tsch
03.02.2018

Крем на торте

В дискуссии о том, как следует правильно переводить немецкое Wert в «Капитале» http://caute.ru/ilyenkov/texts/daik/wert.html, Э. В. Ильенков на стороне тех, т. е. и на моей стороне, кто уверен, что переводить следует русским ценность. Мне уже приходилось, в частности во Введении к изданию перевода первого тома «Капитала» (Москва. РОССПЭН. 2015), ссылаться на его разбираемую здесь работу, а именно, в качестве негативной иллюстрации или примера того, как не следует аргументировать в пользу правильного выбора слова для перевода термина Wert. Неудачный аргумент «за» иногда хуже серъёзного аргумента «против». Предстоящая в МГУ конференция «Маркс и Ильенков» – повод рассмотреть популярный среди знатоков текст подробнее.
Возражения вызывает уже заголовок текста «О переводе термина «Wert» (ценность, достоинство, стоимость, значение)». Здесь, и в некоторых местах далее, Ильенков путается, не делая различия между термином, т. е. научным понятием, и словом. Наука оперирует терминами, научными понятиями, а не просто словами, которые в отличие от терминов, имеющих определённое значение, могут быть многозначны.  И если мы действительно переводим термин Wert, то следует иметь в виду, что многозначное слово Wert это только его название. Следовательно, чтобы правильно выбрать русскоое слово-эквивалент немецкому термину Wert, переводчик в первую очередь должен выяснить содержание последнего. Ильенков эту задачу не решает, он так вопрос не ставит. Перевод Скворцова-Степанова он критикует на примерах, в том числе – русского официального издания.

«В переводах экономического термина (Wert – В. Ч.) у нас прочно утвердился один – «стоимость». Этим достигается строгое выделение политико-экономического смысла термина, его отличие от морально-этического и т. п. аспекта слова «ценность».»

Здесь самый распространённый  аргумент защитников status quo, мнение которых в этом отношении Ильенков разделяет. Между прочим, так же рассуждал в своё время и Н. Ф. Даниельсон, один из первых переводчиков «Капитала». Аргумент на первый взгляд весомый. Но при ближайшем рассмотрении мы узнаём знакомую ошибку: Ильенков бросает в одну корзину «полит-экономический смысл термина» и «морально-этический аспект слова». Тот факт, что русское слово ценность, как и немецкое Wert, многозначно и содержит в себе кроме прочего «морально-этический аспект», ни русских, ни немецких экономистов никогда ещё не сконфузил, не сбил с толку, не привёл в замешательство, ибо любому из контекста ясно, идёт ли речь о материальных или, например, о духовних ценностях. А если кто-то ошибся дверью и вместо конгресса политэкономов попал на собрание нравоучителей, то он без труда сообразит что попал не по адресу.  Напомним, что на Ильенкове, как и на всех его коллегах лежал, а на некоторых до сих пор лежит тяжёлый груз традиций и необходимость в целях самосохранения соблюдать одно святое правило, философствуя, оставаться в рамках официальной точки зрения.  Но Ильенков работал в данном случае «в стол», поэтому продолжает:

«… Передача  «Wert» как «стоимость» как раз и сближает это понятие с понятием «цены». … «Стоимость» непосредственно производится от «стоить» в смысле только «цены», – и в этом плане чётко противостоит «ценности», как более широкой категории, которая может выражаться и не только ценой – т. е. в деньгах.»

Если проигнорировать то обстоятельство, что Ильенков привычно смешивает слова и термины, мы найдём у него одно само собой разумеещееся, не только для переводчиков важное подтверждение: слово стоимость однозначно, тогда как слово ценность а) многозначно и в) одно из значений является синонимом слову стоимость («выражение в деньгах»). В самом деле, слово стоимость, которое «производится от стоить» и употребляется  «только в смысле цены», в языковой практике в прямом и переносном значении выражает обмен: книга стоит 100 рублей или одного похода в кино, овчинка выделки не стоит, Париж стоит обедни и т. д. Ильенков прав: «Ни в одном из европейских языков, на которых думал и писал Маркс, такого разведения (? – В. Ч.) «ценности» и «стоимости» нет.» Здесь следовало сказать: на тех языках, на которых писал Маркс, однозначного эквивалента русскому слову стоимость нет. Чтобы выразить то содержание, которое русские без труда передают однозначным словом стоимость, «европейцы» вынуждены либо обходится многозначным словом Wert (value), либо прибегнуть к помощи более  сложных словестных конструкций Tauschwert и exchange value. Например, пишущий на немецком языке Маркс в первом издании первого тома «Капитала» широко пользовался словом Wert в значении последнего  Tauschwert. Дважды(!) в подстрочных примечаниях он делал специальную оговорку: если нет указаний, то под Wert всегда следует понимать Tauschwert (по-русски мы бы сказали: если нет оговорок, то ценность это – меновая ценность). И только во втором издании Маркс во многих местах текста Wert заменил на Tauschwert и наоборот. Итак, если в европейских языках однозначному русскому слову стоимость эквивалента нет,  то в русском языке, напротив, для многозначных Wert и  value есть аналог, это – ценность, соответственно выражение меновая ценность – синоним немецкому и английскому Tauschwert и exchange value. Русское же стоимость это, так сказать, крем на торте, пример богатства русского языка.

«Для капиталистического рынка характерно превращение «цены» – денежной формы ценности – в универсальную и высшую норму выражения и измерения ценности вообще, а не только ценности товара.»

Так, без предупреждения, м. б. и для самого себя неожиданно Ильенков перешёл с официального языка на человеческий. Выражение «капиталистический рынок» – это, конечно, тавтология, похоже на эхо давних дискуссий о «социалистическом рынке». Но здесь важно другое. Не знаю, действительно ли автор хотел сказать то, что я у него разглядел, или я ему приписываю более глубокое знание предмета, чем это есть на самом деле. Ильенков говорит о «ценности вообще» и «ценности товара». Ценность товара – это меновая ценность. А что такое «ценность вообще»? Это может быть только ценность продукта труда независимо от исторических, общественных условий его производства: в древней общине, при капитализме, при коммунизме или на острове Робинзона. «Ценность вообще» измеряется прямо и непосредственно рабочим временем. При капитализме она принимает форму меновой ценности, а продукт труда – форму товара. Отсюда я пришёл к выводу (см. Введение к изданию перевода первого тома «Капитала» Москва. РОССПЭН 2015) о наличии двух законов – закона ценности и закона меновой ценности, или стоимости. Принято считать, в частности со ссылкой на Энгельса (Анти Дюринг), что «der einzige Wert, den die Ökonomie kennt, ist der Wert von Waren» («Единственная стоимость, которую знает политическая экономия, есть стоимость товаров»), соответственно и привычный всем «закон стоимости», говоря традиционным языком, это – закон общества товаропроизводителей. Не знаю, может быть Энгельс немецкое многозначное Wert использвал здесь в значении Tauschwert, как и Маркс в «Капитале» (см. выше) – какое это имеет значение. Факт остаётся фактом: я говорю о создаваемой трудом «ценности вообще», измеряемой прямо рабочим временем, и о ценности товара, меновой ценности, измеряемой относительно – количеством другого товара или в деньгах.

«Превращение товара в универсальную форму вещей выражается и в том, что слову «стоить» придаётся универсальный смысл, смысл монопольного способа выражения «ценности» – особенного во всеобщее.»

Правильно сказать: Стоимость, или меновая ценность – это способ монопольного выражения ценности при капитализме, где универсальной формой вещей является товар.

«Русский перевод создаёт представление, будто «ценность вообще» – это одно, а «стоимость» – это другое, что они от разных корней.»

«Ценность вообще» и стоимость (меновая ценность) одного поля ягоды, одних и тех же корней. Стоимость (меновая ценность) – форма выражения «ценности вообще» при капитализме – «особенное во всеобщем».

«Вот это превращение «стоимости» в монопольное выражение «ценности» и скрадывается таким переводом.»

Переводом скрадывается наличие ценности (Wert) «за пределами» капитализма, например, на острове Робинзона.

«Может быть, лучше было бы передать этот оттенок как раз обратным соотношением терминов: «Wert» – как «ценность», а «Preis» – как «стоимость», как рыночный вариант измерения ценности.»

А ещё лучше так: Wert это – ценность, а Tauschwert (в т. ч. Preis) это – стоимость. «Капитал» же, чтобы сохранить единообразие терминологии оригинала, следует переводить так: Wert» – словом ценность, Tauschwert – меновая ценность.

*****

Далее в тексте Ильенкова следуют, говоря языком самого автора, некоторые «схоластические изыскания» – повод для меня поставить точку.

27.01.2018
tsch

 

Из них можно верёвки вить

У русских отсутствует,«жажда», «спрос на свободу и демократию». Что в свою очередь обусловлено менталитетом русского человека. Плохая новость: изменение характера нации наступит, «увы, не завтра» – так, совершенно растроенный, заканчивает свои рассуждения В. Познер. Типичный ход мысли интеллигента – сегодня, как правило, либерала, убеждённого в абсолютной ценности свободы, что нашло своё выражение в знаменитой формуле: «Свобода лучше чем несвобода».
А что если большинство российского населения думает иначе? Если это действительно так, а этому есть многочисленные свидетельства, то интеллигенты, подумав, должны признать: российское большинство в данной ситуации делает абсолютно правильный выбор. Вы что, – спрашивает лежащий на печи Иван-дурак, который на самом деле вовсе не глуп, – хотите катапультировать Россию в средние века, чтобы она повторила тот путь к свободе, по которому прошла вся Западная Европа? Заключительный этап этого пути подробно и убедительно описал Маркс в «Капитале». Пользуясь случаем напомним, что этой выдающейся книге исполнилось в прошлом году 150, а её автору в этом году – 200 лет. Сегодня Лондон, где был написан марксов труд – это столица страны, граждане которой имеют высокий жизненный уровень и образцовую свободу, о которой так мечтают российские интеллигенты. Маркс же подробно описывает то, в каких нечеловеческих условиях жили и работали лондонцы в первой половине-середине XIX века: нищета, антисанитарное состояние жилищ, практически неограниченный по продолжительности рабочий день, труд детей, начиная с 5-6 лет, считался нормой, медицинская помощь – исключение. Однако мало кто из читателей заостряет внимание на том, что эти люди были свободны. Эта свобода, иногда свобода выбора: жить или умереть, когда терять нечего, с одной стороны, делала людей бестрашными, уверенными в себе, с другой стороны, давала им право вести организованную борьбу за свои интересы, объединившись в политические партии, профсоюзы и т. д. И уже при жизни Маркса социальное положение граждан страны радикально изменилась: улучшились условия труда работающих, сократился рабочий дня, был запрещён детский труд и т. д.
Россия шла другим путём, она продолжает идти им и сегодня: российские граждане по-прежнему охотно доверяют свою жизнь той власти, которая в соответствующее время правит страной, они не организованы, фактически не имеют ни политических партий, ни независимых профсоюзов, из них можно верёвки вить. Такое зависимое положение населения страны, которое по убеждению интеллигентов следует заменить на свободу, имеет однако свои преимущества: каждый может расчитывать на определённый прожиточный минимум. По случайным обстоятельствам он иногда может быть выше, иногда ниже, но минимум гарантирован. Свобода же означает и свободу от гарантий на паёк. Такая свобода русскому человеку не к чему.

«Страшная вещь»

 

«Страшную вещь скажу» – пригрозил Д. Быков, зная, что «навлечёт на себя». https://echo.msk.ru/blog/partofair/2125588-echo/ Но слово не воробей. Кто полагает, что «честь и сострадание» – это типичные черты характера народов, населяющих Россию, тот ошибается. Оказывается, это – только ширма, заслоняющая роковой «ужас (российской) жизни». По этой теории «(российский) мир» не таков, каким его, например,  в своё время «сделал» один «успешный менеджер». – Он хуже. Но благодаря отцу народов приоткрылся занавес, и Россия «предстала» такой, «какова она есть» на самом деле – страна, состоящая из «простых вещей». Быков  не называет «вещи» по имени, но их перечень давно известен далеко за пределами Московской кольцевой дороги. Россия нынешней эпохи – страна «роскошной культуры», страна «героев-диссидентов»? Как бы не так – утверждает Быков. Снимите с России «блестящее покрывало»,  и окажется, что жизнь здесь – «вот эта(!)». Итак, ни Сталин, который Россию «сделал», ни Путин, который Россию «выдумал», «ничего нового не привнесли», с них и взятки гладки.

Немецкая идеология. Новое издание

Авторство нижестоящего текста принадлежит Берлин-Бранденбургской Академии наук (с немецкого перевёл В. Чеховский).

Берлин-Бранденбургская Академияя наук. Новая публикация: Marx-Engels-Gesamtausgabe (MEGA). I. Abt., Bd. 5: Karl Marx / Friedrich Engels : Deutsche Ideologie. Manuskripte und Drucke. (Маркс / Энгельс. Полное собрание сочинений (MEGA). Отдел I, том 5:  Карл Маркс / Фридрих Энгельс: Немецкая идеология. Рукописи и публикации.)

Опубликованный недавно том I/5 MEGA даёт совершенно новое представление о фазе становления (теории) материалистического понимания истории.

Всего 17 рукописей и две публикации комплекса «Немецкая идеология» впервые полностью изданы в историко-критической форме.

Согласно канонической точке зрения, представленной государственным марксизмом, считается, что в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс выработали (концепцию) исторического материализма и одновременно сформулировали в этом большом труде философские и теоритические основы марксизма и марксистской партии; что основные положения исторического материализма были прежде всего развиты критикой философии Людвига Фейербаха. Однако, от публикации своего казалось бы основополагающего труда Маркс и Энгельс отказались. Только начиная с 30-х годов (20 века), после немецко-советского состязания за первенство публикации, в обращении находятся различные издания текстов –  изданий одной лишь главы «I. Фейербах» существует уже дюжина версий. Причина наличия расхождений в изданиях заключается в том, что законченного произведения «Немецкая идеология» не существует. Имеются только фрагментарные и уже при жизни (авторов) местами сильно повреждённые, в том числе служившие кормом мышам рукописи – вспомним ставшее знаменитым выражение  «грызущая критика мышей» (Маркс). До сих пор в одной работе «Немецкая идеология» эти рукописи объединялись путём текстовых комбинаций.  В томе I/5 MEGA они впервые  документированны полностью и в аутентичной форме. Кроме того удалось показать, что рукописи «Немецкой идеологии» создавались Марксом и Энгельсом не в рамках одной книги, а в рамках журнального проекта, в котором участвовали и другие авторы.

Посредством критического сопровождающего текст справочного аппарата с его дискурзивным предложением вариантов процесс создания рукописей оказывается транспарентным, особенно становится понятным сотрудничество Маркса и Энгельса при их создании. Критическая работа с текстом и комментарий вместе с описанием истории сохранения и публикаций рукописей, дают представление о том, как на фоне политической истории 20-го столетия из незаконченных, неопубликованных при жизни авторов текстов могли возникнуть основы  теории «исторического материализма».

Источник: Focus online

https://www.focus.de/regional/berlin/berlin-brandenburgische-akademie-der-wissenschaften-neu-erschienen-marx-engels-gesamtausgabe-mega-i-abt-bd-5-karl-marx-friedrich-engels-deutsche-ideologie-manuskripte-und-drucke_id_7911553.html

Неужели…

Строго говоря, название теории у Цветкова https://snob.ru/selected/entry/128042 , и у других авторов тоже, «трудовая теория стоимости» (Arbeitswerttheorie) содержит грамматическую ошибку. Во всяком случае, не теория имеет качество, свойство быть «трудовой», а – «стоимость». Поэтому правильно сказать «теория трудовой стоимости». Мы же не говорим, например, «предельная теория полезности», а – «теория предельной полезности», или – не «большая теория взрыва», а «теория большого взрыва».

Здесь не место вступать в длинную полемику, отвечая на вопрос: «Неужели она доказуема»? Но уместно всё-таки, что я всякий раз и делаю, если для этого есть повод, обратить внимание публики на традиционно-ошибочный перевод немецкого Wert в «Капитале» русским «стоимость» вместо «ценность».

Предмет анализа Маркса в «Капитале» – капитализм. Теория трудовой стоимости и закон стоимости, следовательно, описывают общество товаропроизводителей (товары обмениваются в соответствии и т. д.) Слово «стоимость» здесь на своём месте. В русской речи оно имеет только одно значение, это – выражение обмена. Отчего, например, выражение «потребительная стоимость», говоря словами Струве, – нелепость, а «меновая стоимость» – тавтология. В немецком языке русскому слову стоимость однокоренного эквивалента нет. Немецкому многозначному Wert в русском языке в точности соответствует многозначное же ценность. Кроме того, если на русском языке есть два варианта, чтобы выразить содержание обмена: стоимость и меновая ценность, то на немецом языке только один вариант – Tauschwert. В довершение ко всему, как и немецкое Wert, так и русское ценность имеют значения соответственно Tauschwert и стоимость. Такая, кажется, лингвистически запутанная ситуация является причиной путаницы с переводом и причиной путаницы в головах теоретиков марксизма. Если сделать правильный перевод, в частности, Маркса, то мы получаем следующий логически объяснимый результат, который невозможно получить, оперируя в соответствующих случаях русским словом «стоимость» в качестве названия термину, научному понятию «Wert».

Итак, теория, с которой мы начали разговор, и то, что имел в виду Маркс, это – теория трудовой стоимости (меновой ценности) из которой выводится и закон стоимости или меновой ценности, что, в частности, делает возможным элегантно теоритически объяснить наличие феномена эксплуатации. Что русскоязычным читателям, оперирующим ошибочной терминологией, кажется совершенно невозможным объяснить, так это вопрос, как быть с законом стоимости в будущем коммунистическом обществе, в древней общине или на осторове Робинзона. У «марксоведов», которым тяжело, невозможно отказаться от привычной «стоимости», сразу готов ответ, и они снисходительно отвечают вопросом на вопрос: какой же супермаркет, какая же стоимость на необитаемом острове? Действительно – никакой стоимости, потому что ни на острове, ни при коммунизме нет обмена товаров. Товарного обмена нет, но есть и всегда будет созданный трудом человека продукт. Этот продукт не имеет стоимости, меновой ценности, но он имеет ценность, которая измеряется трудом, но не окольным путём, относительно, получая выражение в другом продукте или в деньгах (стоимость или меновая ценность), а прямо и непосредственно в рабочем времени. Следовательно, здесь мы вправе говорить о теории трудовой ценности и об одноимённом законе.

tsch
02.09.2017

Не покладая авторучки

Не покладая авторучки

На Снобе опубликована 12 часть «Маркс выходного дня» А. Цветкова.

+++ «Знания и творческие способности с трудом поддаются товаризации и делают экономику позднего капитализма все более противоречивой. В такой экономике невозможно точно измерить труд, а значит, и точно задать стоимость.» +++

Что значит «с трудом»? Значит всё-таки поддаются, хоть и с трудом? Или всё же знания без труда «поддаются товаризации»? Например, книга, лекция или патент? Что действительно с трудом поддаётся, точнее, совсем не поддаётся, так это измерение ценности, того количества труда, которое согласно теории трудовой стоимости (здесь слово «стоимость» в значении «меновая ценность» на своём месте) лежит в основе отношений товарного обмена и образования относительных цен. Кстати, здесь – одно из слабых мест марксовой теории. Следовательно, не только в экономике «когнитивного капитализма»,  «измерить труд», чтобы «точно задать стоимость» или цену товара, невозможно, при капитализме вообще – невозможно. Зато количество труда, или ценность продукта, можно измерить в будущем коммунистическом обществе, если, конечно, такое общество не утопия, а именно – прямо и непосредственно в рабочих часах. Понять такую простую мысль русскоязычному читателю затрудняет слово «стоимость» – официальный перевод немецкого Wert, в частности, в «Капитале». Действительно, какому теоретику марксизма в России прийдёт в голову говорить о стоимости, т. е. выражении обмена, при коммунизме, равно как ни один русский марксовед не знает где искать её в древней общине или на острове, на котором волею случая оказался Робинзон. Об этом я говорю подробно во Введении к переводу той книги, которая лежала на столе перед Цветковым во время его недавней дискуссии с Удальцовым (https://snob.ru/selected/entry/128189). Там же Алексей сообщил хорошую новость: в сентябре этого года должно выйти ещё одно издание «Капитала» К. Маркса на русском языке. Пользуясь случаем, обращаю внимание (об этом тоже речь в упомянутой выше книге), что перевод Степанова в редакции Института марксизма-ленинизма и в последующих изданиях содержит многочисленные ошибки. Конечно, всякий, издавая 1-й том «Капитала» вновь, может воспользоваться моими исправлениями «официального» перевода марксова текста, не забыв сделать соответствующую оговорку, ссылку или отдельный комментарий редактора с разъяснением, откуда такое нахальство покушаться на традицию.  Альтернатива – по-прежнему, не мудрствуя лукаво, некритически воспроизвести уже готовый текст, упаковав его в другую обложку. В самом деле, зачем изобретать велосипед. В конце-концов целый институт десятилетиями, не покладая авторучек, корпел над переводом…

tsch
26.08.2017

Борис Скляренко. Второй фрагмент

ВТОРОЙ ФРАГМЕНТ: товары вступают в стоимостные или ценностные отношения?

ОФ- товар находится ”в его стоимостном отношении к неоднородному с ним товару”

ВЧ: – товар находится ”в его ценностном отношении к неоднородному с ним товару”

СКЛЯРЕНКО: В этом фрагменте предельно ясно подчеркнут тот факт, что речь идёт о соотносимости неоднородных по своему качеству товаров, разнородные товары т. е. товаров разной качественной определённости. Действительно, как показывал Маркс, нет никакого смысла сравнивать между собой однородные по качеству товары – сюртуки с сюртуками, холсты с холстами сапоги с сапогами и т. д. . Раз речь идёт о соотносимости разнородных, разнокачественных товаров, то возникает вопрос для чего, с какой целью может осуществляться такое соотношение и сравнение? С целью определить качественную неоднородность? Так она и так налицо. Для определения однородности? Так она бессмысленна. Такая сопоставимость может иметь только одну цель: определить количественную меру, пропорцию соотношения разнородных товаров между собой с целью равноценного обмена товарами, а значит как форму проявления равного количества воплощенного в них труда как их всеобщей субстанции, их общего знаменателя. Товары должны быть уравновешены как могут быть уравновешены по весу разнородные материалы на весах, уравновешены по затратам труда, но в силу их качественной разнородности они количественно будут различаться. Это равенство труда есть тождество их стоимости, есть их меновая стоимость как способность разным своим предметно-материальным количеством обмениваться равным количеством труда в товарах. Учитывая это, можно ли говорить, что в этом фрагменте Маркс подразумевал под соотношением неоднородных товаров соотношение по их качественно-потребительским свойствам?Безусловно нет, потому что соотношение разнокачественных товаров для определения ценности, которая сама суть та же качественность, а значит суть тавтология. Соответственно, переводить этот фрагмент как товар находящийся в “в его ценностном отношении к неоднородному с ним товару” ( так переводит этот фрагмент В. Чеховской) есть тавтология поскольку ценностное отношение двух товаров и есть соотношение их качественной и потому ценностной неоднородности. Официальный перевод через стоимость в данном случае более адекватен логике Маркса.

Мой ответ на Первый фрагмент

ОТВЕТ НА ПЕРВЫЙ ФРАГМЕНТ

«4) Das Ganze der einfacher Wertform». (Оригинал: MEGA². Abt. 2. Band 10. Karl Marx: Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Hamburg. 1890. Berlin. 1991. S. 61.

«4) Простая форма ценности в целом». (tsch: … Москва. 2015. С. 85.)

 «4) Простая форма стоимости в целом» (Собр. соч.: … Москва. 1978. С. 70.)

Первый фрагмент, предложенный Борисом, – название одного из подзаголовков первой главы.

Первым делом переводчику следует выяснить, какому научному содержанию (не слову!) Маркс ищет форму. Понятно, что переводчик, так далеко продвинувшись вперёд по тексту, давно уже знает ответ на вопрос. Но в нашем эксперименте он начинает перевод именно в данного места, до этого ни разу не держав в руках разбираемую книгу.

Борис совершенно правильно начинает рассуждения прямо с выяснения поставленного вопроса. В первом же предложении его комментария мы находим то, что ищем, и сразу же соглашаемся с оппонентом: у Маркса речь о форме Wert товара «как таковом», о Wert «вообще», о Wert «как затраты человеческого труда». Теперь, чтобы рассуждать о форме научного содержания «Wert-вообще» или просто Wert, осталось только дать ему название на русском языке. Простая задача, её решение каждому по плечу. Но Борис, во-первых, напустил туману рассуждениями о «движении и трансформации Wert», во-вторых,  он, на мой взгляд, допускает в рассуждениях одну распространённую ошибку, о которой шла уже речь в моём Предисловии: Борис не в терминах, научных понятиях ищет и находит научное содержание, а в значениях слов.

К «во-первых». Wert «как таковой», «Wert-вообще» («сгустки труда», «кристаллы общественной субстанции») и т. д. – голая абстракция, получив однажды определение, застыла теперь как вкопанный. В отличие от машин из фантастического боевика, он (Wert в немецком языке муж. рода), абстрактный труд («мыслительное обобщение – Маркс), не трансформируется, не движется, но движутся, трансформируются, преобразуются, изменяются, развиваются общественные формы его проявления, т. е. налицо движение форм меновой ценности (Tauschwert). Одна из них, кстати, – объект рассмотрения Марксом в этой главке. А другая прямо так и называется «Форма ценности, или меновая ценность» (S. 49., tsch C. 75, собр. соч. С. 56.)  Какие это формы меновой ценности? От простой – до «ослепительно денежной». Этой теме посвящена значительная часть первой главы «Капитала».

К «во-вторых». Какое название на русском языке следует дать термину, научному понятию «Wert как таковой»? Вопрос рассматривается в общем контексте перевода и – независимо.

Независимо:

Товар, клеточку современного ему общества, разглядев под увеличительным стеклом, Маркс пришёл к одному из главных своих выводов: раз товар имеет двойственную природу – потребительная ценность и меновая ценность (это было уже и его предшественникам известно), то и труд, заключённый в товаре должен иметь двойственный характер, это конкретный и абстрактный труд. Предоставив создаваемую конкретным трудом потребительную ценность, как предмет для изучения, товароведам, Маркс, анализируя меновую ценность (пропорция, отношение…), набрёл на скрывающуюся за ней ценность – «труд как таковой», абстрактный труд. Товар, продукт труда, теперь, строго говоря – не все обращают внимание на этот важный факт – представляет собой уже другую двойственность: потребительная ценность и ценность. Сюда мы ещё вернёмся, а пока продолжим рассуждение. Однозначное русское слово стоимость по его смыслу в русской речи означает обмен, характеризует «нечто», объект, товар только с его определённой стороны, как отношение, пропорцию при обмене, поэтому для перевода термина «абстрактный труд», «Wert как таковой» не годится. Его использование в любом другом значении кроме значения обмена недопустимо. Например, недопустимо его использовать в выражении «создание стоимости» или «производство стоимости» (Ремчуков). «Отношение, пропорцию» нельзя создать, «стоимость» нельзя произвести, как невозможно создать или произвести, например, «скорость». Многозначное же слово ценность, во-первых, в определённом контексте – стоимость (ценность капитала, ценность в рублях), во-вторых, ценность в другом значении есть объект, «нечто», обладающее реальной или абстрактной, значимостью, например, Wert. По-русски мы можем сказать: ценность – это труд (нечто!), или ценность в смысле «материальная ценность», но нельзя сказать: стоимость (Tauschwert) – это труд, или стоимость в значении «материальная стоимость»; русское «стоимость» передаёт содержание относительного, но не абсолютного.

В общем контексте (повторение):

Проанализировав научное содержание всех(!) терминов релевантных для принятия решения по вопросу, как переводить Wert в «Капитале», рассмотрев значения русских слов – возможных «кандидатов» на вхождение в историю, переводчик делает заключение: Поскольку русское «потребительная стоимость» – нелепость, «меновая стоимость» – тавтология, а «стоимость» передаёт только значение обмена, то немецкое Gebrauchswert следует переводить русским «потребительная ценность», Tauschwert – меновая ценность (или русским стоимость»), а Wert соответственно – исключительно русским «ценность». Tauschwert, правда, можно переводить и русским «стоимость», но в целях сохранения свойственного «Капиталу» единообразия терминологии при переводе Tauschwert мы пользуемся русским «меновая ценность».

tsch
01.07.2017

Борис Скляренко. Продолжение дискуссии

В прошлый наш диалог я объяснял свою позицию, но вот весомого возражения я так и не получил. Предлагаю еще раз обновить разграничение наших разногласий. Повторю: в том то и дело, что процесс мены есть процесс в котором , по Марксу , происходит мена не просто двусторонняя (товар на товар,т. е. Т-Т но и независимо в простой форме, или опосредованной как Т-Д-Т), но и двух видов с каждой из сторон. Поскольку каждый товар обменивается и как со стороны их потребительных свойств, так и со стороны затрат труда на их производство то и соизмерять мы можем и по тому и по другому – и по свойствам для потребления и по затратам труда. Поскольку субъекты мены по Марксу соизмеряют мену товаров не оглядываясь на их соизмеримость по потребительным свойствам, а потребительные свойства суть продукты конкретного, а не абстрактного труда, то следовательно соизмерение товаров по Марксу товаровладельцы осуществляют по абстрактному характеру труда. Соответственно, если мы будем рассматривать эту мену со стороны соизмеримости обмениваемых товаров по затратам на них труда – труда абстрактного по характеру, как это делают товаровладельцы, то это и есть процесс лежащий в основании Tauschwert, которое следует переводить, в силу абстрактного характера труда по которому товаровладельцы соизмеряют свои товары, не как меновая ценность, как переводишь ты, а как МЕНОВАЯ СТОИМОСТЬ, ибо результат соизмерения по абстрактному труду не может иметь результат присущий конкретному труду, т. е. потребительным свойствам и не может быть выражен в потребительных свойствах . Понятие же Gebrauchswert действительно следует переводить не так как было принято ранее и что отстаивает Васина – как потребительная стоимость, а так надо переводить как переводишь ты – как ПОТРЕБИТЕЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ, ибо свойства для потребления есть продукт конкретного характера труда. Здесь ты абсолютно прав. Но ты не принимаешь того факта, что соизмерение товаров по абстрактному труду не может быть выражено как ценность, оно адекватно может выражаться только как СТОИМОСТЬ, как МЕНОВАЯ СТОИМОСТЬ. Соответственно, Tauschswert и переводиться как меновая стоимость а не как меновая ценность. Васина и традиция – это крайность тотальной стоимости, а твоя крайность – тотальность ценности, в то время как истина посередине, что я и отстаиваю…. Полагаю, что опровергнуть мою логику можно показав и разобрав ее самый ошибочный посыл…

Дополнение к предыдущему: Вот если мы пожелали бы соизмерить процесс мены, а точнее товары не по затратам труда на их производство, а по их потребительным свойствам, то вот тогда мы должны были бы говорить о меновой не стоимости, а о меновой ценности. Если бы речь шла только о наличии одного соизмерения, то достаточно было бы для этого термина Tauschswert , который следовало бы действительно переводить как меновая ценность. Осталось одно: уговорить чтобы товаровладельцы соизмеряли их товары по потребительным свойствам….А пока они по Марксу соизмеряют по трудовым затратам на товар, а характер этого труда – абстрактный, т. е. тот, соизмеряемость которого и адекватное выражение его результатов имеется в понятии стоимость, а не ценность.

Мареевым

http://journal.mirbis.ru/Downloads/76-78.pdf

Ответ

Ты прав, начиная с первой публикации (1989), моя аргументация «неизменна». Это может показаться недостатком, на самом деле такой факт говорит о твёрдости, правильности позиции, которую за 30 лет никто не сумел ни поколебать, ни оспорить. Нельзя же всерьёз относится к такому страшному обвинению, что мой перевод льёт воду на мельницу маржиналистов, и что я являюсь «тайным ниспровергателем понятия «стоимость» и автором коварного плана «сокрытия факта эксплуатации при капитализме».

На первом этапе было необходимо проанализировать содержание переводимого труда и найти адекватную форму передачи этого содержания на русский язык. В результате анализа и поиска была доказана ошибочность «традиционного» перевода, отсюда – необходимость исправления ошибок. Теперь следует показывать на деле, насколько традиционный перевод затрудняет, делает практически невозможным адекватное прочтение Маркса, а также заводит русскоязычных читателей в тупик, если речь идёт, например, о продолжении теоритического поиска. Если пользоваться традиционным переводом, то нельзя, к примеру, понять, почему на острове Робинзона, говоря словами Маркса, есть все определения Wert, невозможно также понять идею о двух законах – законе ценности и законе стоимости (меновой ценности). Даже профессиональные переводчики или известные лингвисты, тоже испытывающие на себе давление традиции, вынуждены были принимать неожиданные решения: так, «стоимость» в словаре Ушакова это – «денежное выражение ценности»; а под одной обложкой книги, перевода произведений Давида Рикардо под общим заголовком «Начала политической экономии…», в одной его работе термин value (Wert) переводчик П. Клюкин, видимо, чтобы никого не обидеть и традицию соблюсти, переводит «традиционным» «стоимость», а в другой работе – как «ценность»; более того, часть 1-я «Начал» озаглавлена как «Теория ценности», а глава 1-я части 1-й – «О стоимости»; и это ещё не всё: Л. Васина, последовательная и бескомпромиссная защитница традиций, без проблем занимает место среди членов редакционной коллегии перевода книги, озаглавленной „Теория ценности“.

Твоя попытка koste, was es wolle «совершить теоритический синтез», примирить стороны похвальна, но безнадёжна. Если тебе надо перевести с немецкого „Tisch“ и „Stuhl“, то ты можешь сказать «мебель», но это не «синтез». Если ты переводишь научное понятие, термин „Wert“ и говоришь , что это – и «ценность» и, на выбор, «стоимость», то это тоже не «синтез». Термин «Wert» это всегда «ценность», но термины «ценность» и „Wert“ – не всегда «стоимость» и „Tauschwert“. Потому что слова „Wert“ и «ценность» многозначны, а „Tauschwert“ и стоимость «однозначны».

Утверждение, что слово «стоимость» многозначно – неправильно.

«Сущность ценности как таковой.» Что следует под этим понимать?

«Преодолевать точку зрения Маркса», если переводишь его работы, не следует. В оригинальной работе – пожалуйста.

„Wert“ и «духовная (лучше: социальная – В. Ч.) составляющая» являются терминами разных наук: социальной философии и экономической теории. «Капитал» Маркса, строго говоря, не является трудом по экономике. «Капитал» это – синтез экономической теории и социальной философии, т. е. сочинение по политэкономии. Как ты считаешь?

NN. Почему «стоимость» – он «не рассказал». Но он «рассказал» – почему не «ценность». Потому что у термина, якобы, «плохая репутация», ассоциируется с «западными ценностями». Неужели это всё та же старая песня: декадентские «западные ценности» и высокая вечная «русская духовность»? Интересно это идея самого NN или его ученика? NN оригинальный мужик. Мне не хотелось бы, чтобы он так плоско аргументировал.

Тайный умысел

Неделю назад в одном из книжных магазинов в Москве я полистал в 2016 году на русском языке изданной работе Давида Рикардо «Начала политической экономии…» в переводе П. Клюкина. В редакционном совете, кстати, и та самая Л. Васина, которая первая разглядела у меня «тайный умысел ниспровергателя понятия «стоимость», т. е. коварный план сокрытия факта эксплуатации при капитализме (см. Мареевы. С. 44. http://journal.mirbis.ru/assets/4/43_45.pdf) и взяла на себя трудную, прямо скажем, даже с помощью семьи Мареевых в полном составе невыполнимую задачу защитить «традицию» перевода немецкого Wert русским «стоимость».

Перелистывая страницы книги Рикардо, я вспомнил о предупреждении Мареевых: нарушая традицию перевода Wert, следует помнить, что «речь идет не только о Марксе, но и о классической английской политэкономии, а также о теории Родбертуса и других немецких экономистов ХIХ в.» Я уверен, что и переводчик П. Клюкин, и члены редакционного совета хорошо информированы о предмете дискуссии. Тем не менее в редакцонном примечании читаем следующее (напомню, Л. Васина – член редакционного совета): «Перевод термина «value» [по-немецки Wert – В. Ч.] везде оставлен в основном тексте как «стоимость», чтобы не идти вразрез со сложившейся традицией(!). Читатель должен иметь в виду, однако, что в дореволюционных переводах Рикардо, а точнее вплоть до 1908 г., он переводился как «ценность», будучи «естественным словоупотреблением русского языка». В переводе рукописи Рикардо об абсолютной ценности и меновой ценности (1823) эта терминология возвращена.» (От редакции. С. 7).

О чём говорит нам цитата из редакционного примечания? – Это, с одной стороны, откровенное признание, что традиционный перевод есть неестественное употребление слов русского языка. С другой стороны, поскольку за признанием ошибки не следует следующий шаг – отказ от неестественного словоупотребления, то в результате: в одной книге, под одной обложкой вынуждены ещё уживаться два названия, словестные обозначения одному термину, научному понятию, научной категории.

tsch
27.05.2017

Елена и Сергей Мареевы. Реплика в споре

Профессора Елена и Сергей Мареевы комментируют спор между В. Чеховским и Л. Васиной по поводу перевода на русский язык термина Wert из первого тома „Kапитала“ К. Маркса: Реплика Мареевых

Ответ В. Чеховского Мареевым – в следующем номере журнала.

Генрих Минаков. Методологический дуализм «Капитала» как основной изъян теории марксизма

Автор: Генрих Минаков

Чтобы найти выход из необратимого кризиса мировой капиталистической системы, нужна полноценная экономическая теория. Разработка такой теории невозможна без осуществления одного пожелания К. Маркса. В предисловии к первому изданию «Капитала» Маркс написал: «Я буду рад всякому суждению научной критики». Критики, впрочем, как и апологетики, в адрес основного труда Маркса было более чем достаточно, но критика эта была либо огульной, либо несколько поверхностной. Между тем, отсутствие научной критики «Капитала» задержало на сто с лишним лет развитие теории.

Внимательное и вдумчивое прочтение первого тома «Капитала» выясняет, что Маркс критиковал капитализм его времени и политэкономическую теорию с двух позиций: с научной точки зрения, опираясь на свои открытия, и с точки зрения здравого смысла. Но это недопустимое совмещение разумного и рассудочного подходов самим Марксом не замечалось. В предисловии к первому изданию Маркс указывает, что предметом его исследования в настоящей работе является капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена. Это научная позиция, основанная на материалистическом понимании истории. А вот на титульном листе читаем: критика политической экономии, том первый, книга 1: процесс производства капитала. Почему процесс производства капитала, а не процесс капиталистического производства? Потому, что Маркс перепрыгнул на точку зрения здравого смысла, т.е. на позицию буржуазных политэкономов и капиталистов-практиков. Практическая иллюзия капиталистов, полагающих, что возня с их так называемыми капиталами и есть истина в последней инстанции, становится и точкой зрения Маркса. С научной позиции первый том логичнее было бы начать не с товара, а с пятой главы, с процесса труда вообще. «Процесс труда, как мы изобразили его в простых и абстрактных его моментах, есть целесообразная деятельность для созидания потребительных стоимостей, присвоение данного природой для человеческих потребностей, всеобщее условие обмена веществ между человеком и природой, вечное естественное условие человеческой жизни, и поэтому не зависим от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общ всем её общественным формам» (1, с.175). Из этой же главы: «Экономические эпохи различаются не тем, что производят, а тем, как производят, какими средствами труда» (там же, с.171). Верно, во все эпохи производится одно и то же – материальные средства жизни людей: пища, одежда, жилище и т.п. Но орудия труда, средства труда время от времени меняются. Способ производства жизненных средств определяется применяемыми средствами труда. Такова научная позиция. Но, вдруг, в той же пятой главе читаем: «Изменение самого способа производства как результат подчинения труда капиталу…» (там же, с.176). Опять появляется «капитал» и, тем самым, точка зрения здравого смысла вместо научного подхода.

Итак, Маркс начинает первый том с товара. «Богатства обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как «огромное скопление товаров»… Товар есть, прежде всего, внешний предмет, вещь, которая благодаря её свойствам, удовлетворяет какие-либо человеческие потребности» (там же, с.35). Если исходить из процесса производства, а Маркс именно указывает на капиталистический способ производства, то богатство любого общества выступает как скопление продуктов труда, а затем уже можно обсуждать те формы, которые эти продукты труда принимают в том или ином обществе. Маркс же сразу говорит о товаре, т.е. рассуждает так, как привычно для капиталистов и политэкономов. В предисловии же к первому изданию «Капитала» сказано иначе: «Но товарная форма продукта труда, или форма стоимости товара, есть форма экономической клеточки буржуазного общества». Это уже научный подход: продукт труда получает при капиталистическом способе производства определённые формы. Но и здесь вкралась неточность. Можно говорить о товарной форме продукта труда и о стоимостной форме продукта труда, «форма стоимости товара» – это выражение, затемняющее суть дела.

Маркс справедливо указывает на важнейшее значение его открытия о двойственном характере труда, без которого не понять стоимостную форму продукта труда. Но заголовок параграфа «Двойственный характер заключающегося в товарах труда» вносит путаницу и смущает многие умы. Двойственный характер имеет труд, заключающийся не в товарах, а в продуктах. Всякий продукт труда, произведённый при любом способе производства, является одновременно продуктом и конкретного труда и абстрактного труда, точнее, конкретного и абстрактного моментов, сторон труда. Упоминание о товаре создаёт у многих впечатление, что двойственный характер труда имеет место только при капитализме, хотя из всех разъяснений Маркса о сути его открытия следует совсем другой вывод. Затраты абстрактного труда или затраты рабочей силы в физиологическом смысле, имеют место во всяком трудовом процессе, при любом способе производства. Но при капитализме, как и при  других способах производства, где есть обмен продуктов труда, затраченный на производства продукта абстрактный труд получает форму стоимости, т.е. затраченная рабочая сила выражается через другой продукт, приравниваясь к нему: 10 аршин холста=одному сюртуку. При таком соотношении затраты рабочей силы при производстве холста получают название стоимости холста. На производство 10 аршин холста затрачено столько же абстрактного труда, сколько на один сюртук, или, допустим, 10 граммов золота. Если же абстрактный труд будет выражаться в часах, то говорить о стоимости холста уже нельзя, это будет бессмыслица. Тогда просто скажут, что на производство 10 аршин холста затрачено 3 часа, т.е. абстрактный труд будет выражен не в стоимостной форме, а во времени.

Маркс постоянно смешивает два подхода, разумный и рассудочный, что создаёт путаницу в тексте «Капитала». Вот он пишет: «Товары являются на свет в форме потребительных стоимостей, или товарных тел, каковы железо, холст, пшеница и т.д. Это их доморощенная натуральная форма. Но товарами они становятся лишь в силу своего двойственного характера, лишь в силу того, что они и предметы потребления и носители стоимости. Следовательно, они являются товарами, или имеют товарную форму, лишь постольку, поскольку они обладают этой двойной формой – натуральной формой и формой стоимости» (там же, с.47). Здесь очевидная ошибка. Продукты труда имеют товарную форму не в силу двойственного характера, ибо этот двойственный характер имеет место при любом способе производства, а поскольку поступаю в обмен, обмениваются производителями. Там, где есть обмен продуктами труда, эти продукты обретают как товарную форму, так и стоимостную форму. Маркс с трудом различает товарную и стоимостную форму продукта труда, так как постоянно переходит на точку зрения здравого смысла. Например, рассматривая эквивалентную форму стоимости, он не понимает, что в форму стоимости включает и товарную форму. «Но так как этот конкретный труд, портняжество, выступает здесь как простое выражение лишенного  различий человеческого труда, то он обладает формой равенства с другим трудом, с трудом, содержащемся в холсте; поэтому несмотря на то, что он подобно всякому другому производящему товары труду, является трудом частным, он всё же есть труд в непосредственно общественной форме. Именно поэтому он выражается в продукте, способном непосредственно обмениваться на другой товар» (там же, с.58). Непосредственно обмениваются на другой товар деньги. Маркс под эквивалентной формой стоимости рассматривает деньги, которые по Марксу же, выполняют функцию меры затрат рабочей силы и функцию средства обращения. Когда владелец денег приходит на рынок, то он перед продавцом товара выступает как представитель всего общества, совокупности производителей, участвующих в общественном разделении труда. А продавец, указывая на свой продукт, говорит, что это товар, т.е. что он, продавец, тоже участник общественного разделения труда, его продукт нужен обществу. Но только когда совершается акт покупки, когда продавец отдаёт свой продукт и получает деньги, то тогда подтверждается, что его продукт- это товар, т.е. что продавец действительно является участником общественного разделения труда, общество в лице покупателя признаёт его таким участником. Товарная форма продукта труда – это идеализованное неадекватное отражение отношения между людьми в стихийно возникшем общественном разделении труда. Сами деньги возникают как средство разрешения трудностей обмена. Если представить, что на обмен явились сапожник с сапогами, кузнец с ножом и булочник с хлебом, то возникает проблема обмена. Сапожнику нужен нож, кузнецу – хлеб, а булочнику сапоги. Очевидно, что без посредника – эквивалента обмен между ними невозможен.

Второй отдел «Капитала» назван «Превращение денег в капитал».  Здесь опять рассуждения по здравому смыслу, за основу берётся буржуазная иллюзия. «Товарное обращение есть исходный пункт капитала» (там же, с.140). О чём это? О капиталистическом способе производства? Но тогда исходным пунктом будут орудия труда. Маркс рассуждает о купеческом и ростовщическом капитале, говорит о форме Д-Т-Д, где деньги превращаются в капитал, т.е. это деньги предназначенные для ведения производственного процесса. Такой капитал действительно есть всегда и везде, где есть деньги. Тогда и сапожник-ремесленник капиталист, ибо он покупает кожу на рынке, шьёт сапоги и продаёт их. Имеет место форма Д-Т-Д.

«Купля и продажа рабочей силы». Здесь Маркс тоже придерживается взглядов капиталистов-практиков и их теоретиков от политэкономии, которые на том основании, что рабочим выплачивается зарплата, решили, что они, капиталисты, покупают «руки». На самом деле,  никакой купли-продажи нет, а есть соглашение о распределении продукта между участниками производства. Поскольку роли в производстве распределены заранее, то и распределение продукта происходит под диктовку одной из сторон, как и условия работы для рабочих.

Замечательно, что в одном месте Маркс даже «сталкивает лбами» два методологических подхода, не замечая их кричащую несовместимость. В главе 13, в п.5 «Борьба между рабочим и машиной» он пишет: «Борьба между капиталистом и наёмным рабочим начинается с самого возникновения капиталистического отношения. Она бушует в течение всего мануфактурного периода. Но только с введением машин рабочий начинает бороться против самого средства труда, этой материальной формы существования капитала. Он восстаёт против этой определённой формы средств производства как материальной основы капиталистического способа производства» (там же, с.397). Так что же такое средства труда? Материальная форма капитала или материальная основа капиталистического способа производства? Если первое, то тогда капитал – это нечто вроде «абсолютной идеи» Гегеля, которая меняет формы, отчуждая себя и вновь возвращаясь к себе. Тут здравый смысл перетекает в мистику. Если второе, то тогда нет никакого «капитала», а есть капиталистический способ производства, который и подлежит научному изучению. Ещё один пример совмещения научной точки зрения с буржуазной иллюзией видим в главе 24 «Так называемое первоначальное накопление». Маркс пишет: «Мы видели как деньги превращаются в капитал, как капитал производит прибавочную стоимость и как за счёт прибавочной стоимости увеличивается капитал. Между тем, накопленный капитал предполагает прибавочную стоимость, прибавочная стоимость – капиталистическое производство, а это последнее – наличие значительных масс капитала и рабочей силы в руках товаропроизводителей» (там же, с.662). Но в реальности, прибавочная стоимость, точнее, прибавочный продукт создаётся в ходе капиталистического производства, а это последнее предполагает наличие не некоего таинственного «капитала», а определённых средств производства в руках товаропроизводителей. Мы видим как буржуазный рассудок с его иллюзорным «капиталом» преследует Маркса по ходу написания всего произведения. Свою лепту в создание путаницы внесло и знаменитое кокетство Маркса, подражание Гегелю.

Эта путаница в методологии породила широко известный «приговор», озвученный в конце первого тома: «Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьёт час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют» (там же, с.706). В качестве исполнителя этого «приговора» предполагался пролетариат, хотя революционная роль этого класса никак не просматривается с точки зрения материалистического понимания истории и является результатом логической ошибки Маркса. Чтобы пробил час капиталистической частной собственности нужно создать новый, посткапиталистический способ производства материальных средств  жизни, значит нужны и новые средства труда. В отличие от капиталистического способа производства новый способ не может возникнуть стихийно, необходимы осознанные действия для его создания. Но предварительно следует разработать  научную социально-экономическую теорию. Она появится в результате научной критики первого тома «Капитала».

Смешение двух противоположных подходов у Маркса появилось в вследствие «давления среды» на исследователя. Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Исторический опыт, историческая дистанция в 150 лет позволяют уже увидеть недостатки основного труда Маркса, и, опираясь на главные  открытия Маркса, устранить эти недостатки, тем самым,  вывести теорию марксизма на новый уровень развития.

 

  1. Маркс, Ф. Энгельс . Избранные сочинения в 9-ти т. Т. 7 – М.:Политиздат., 1987 г.

«Капитал» в России: русский перевод первого тома

20 мая 2017 года в Москве на философском факультете МГУ состоялась международная конференция, посвящённая 150-летию выхода 1-го тома «Капитала» К. Маркса. На одном из семинаров конференции автор этих строк выступил с сообщением. Ниже публикуется текст сообщения, содержание которого не совпадает с эмоциональной по форме, свободной речью автора.

 

«Капитал» в России: русский перевод первого тома

 

Событие, которому в этом году исполнилось 150 лет и которому посвящена конференция, имело для российской истории важное продолжение. Пятью годами позже, т. е. 145 лет назад был опубликован русский перевод знаменитой книги.

1-й том «Капитала» К. Маркса на языке оригинала вышел из печати 14 сентября 1867 г. в Гамбурге. А уже спустя год в газете «С.-Петербургские ведомости» от 4 августа 1868 появилось объявление издательства Н. П. Полякова о скором поступлении в продажу «сочинения Карла Маркса «Капитал»»[1]. Аннонс, как потом оказалось, был слишком оптимистичным. Пройдут ещё 4 года, прежде чем будет готов перевод, книга выйдет из печати и поступит в продажу. 15 марта 1872 года Николай Францевич Даниельсон, организатор перевода  и переводчик, сообщает Марксу: «Печатание русского перевода «Капитала» закончено, и у меня есть возможность послать Вам один экземпляр книги.»[2]

Сегодня – для многих неожиданно – мы возвращаемся к этой теме. Дело в том, что выход в свет первого русского перевода марксовой книги – это непросто факт, имевший место в прошлом, которым заняты теперь только историки, нет, тема ещё не закрыта, она продолжает оставаться актуальной.

Герман Лопатин, Николай Любавин и Николай Даниельсон, сделав перевод Марксовых терминов, научных категорий, понятий, как:  стоимость, потребительная стоимость, меновая стоимость, прибавочная стоимость и т. д., впервые ввели их в научный оборот на русском языке. Тем самым переводчики заложили основы той научной терминологии, которая позже в СССР стала и сегодня в России является привычной, традиционной. Как раз эти «основы» я подвергаю критике.

В истории перевода «Капитала» есть один важный, большинству обществоведов в СССР до недавнего времени неизвестный, неохотно упоминаемый в литературе факт, это – существование второго русского перевода «Капитала», перевода, альтернативного «официальному», «традиционному». Альтернативный перевод был выполнен Евгенией Гурвич и Львом Заком и 1-й том был издан в 1899 году под редакцией Петра Струве. Своеобразие конкурирующего перевода заключается в том, что  в нём была использована радикально другая терминология, вместо «стоимость» для перевода немецкого «Wert»  было использовано русское слово «ценность». Вся цепочка терминов выглядела теперь иначе: ценность, потребительная ценность, меновая ценность, прибавочная ценность и т. д.

Важным событием в истории перевода была публикация в 1907 – 1909 годах трёх томов «Капитала» под редакцией Александра Богданова. Перевод был сделан Иваном Скворцовым (литературный псевдоним Степанов) с участием Владимира Базарова. За основу перевода терминологии был взят вариант Даниельсона и товарищей. В 1937 году специальная комиссия по проверке качества перевода «Капитала» пришла к заключению, что перевод Скворцова-Степанова – правильный. Самое позднее с тех пор наличие другой точки зрения, другого варианта перевода стало государственной тайной. И только совсем недавно, после публикации перевода первого тома в новой редакции В. Чеховского[3], несколько авторов – Людмила Васина, Александр Бузгалин[4], Пётр Кондрашов[5] – в форме рецензий на упомянутую новую редакцию перевода высказали свою точку зрения на предмет давнего и, казалось бы, уже забытого спора.

Несколько слов о том, почему я взялся зе перевод Маркса. В начале 80-х, читая «Капитал» в подлиннике, я вспомнил своё первое знакомство с книгой. К тому времени это событие лежало уже 10-лет назад. Будучи тогда студентом, имея языковый слух, ещё не испорченный конформистской привычкой чёрное выдавать за белое, мне никак не удавалось тогда примирить мой разум с формой и содержанием термина «потребительная стоимость». С одной стороны, если исходить из значения русских слов в их обычном словоупотреблении, выражение «потребительная стоимость» должно было означать некую стоимость или цену товара в потреблении. Но, с другой стороны, по содержанию переводимого научного термина Gebrauchswert, в частности, Марксом определяемого как полезность, выражение «потребительная стоимость» казалось абсурдом. Только теперь я наконец понял причину моих затруднений десятилетней давности: оказывается, всё становится на свои места, если Wert в немецком Gebrauchswert перевести русским ценность. Gebrauchswert – это, разумеется, потребительная ценность, т. е. полезность, способность вещи удовлетворять какую-нибудь потребность. В конце-концов, говоря словами классика, ухватившись за это звено, мне удалось, вытащить всю цепь. Казалось, что я сделал открытие. Но вскоре наступило разочарование. Изучая историю вопроса в Национальной библиотеке в Берлине, я неожиданно столкнулся с доселе неизвестным мне фактом существования другого варианта перевода «Капитала» –уже упомянутого перевода под редакцией П. Струве. Разочарование, однако, быстро сменилось удовлетворением – моя независимая точка зрения получила авторитетное подтверждение. В 1987 году я положил на бумагу то, что в 1989 году было опубликовано в одном из сборников Института марксизма-ленинизма.[6] Сборник этот, как оказалось, стал последним в своём роде, вскоре закрылся сам институт, а затем «закрыли» и большую страну. Народ решительно отказался от многих своих «ценностей» и окончательно повернулся лицом к «стоимости».

Что касается меня, то регулярно, один раз в 10 лет я возвращался к теме перевода «Капитала», в течение этого времени было сделано несколько публикаций[7], пока не созрело решение издать перевод первого тома в новой, собственной редакции. В 2015 году книга была издана и поступила в продажу. Такова коротко история длиною более 45 лет.

Перевод «Капитала», как и любого другого научного труда, это вопрос содержания, вопрос формы, и, соответственно, вопрос «разделения труда»: за содержание в «ответе» Маркс, за форму – переводчик. Задача переводчика сегодня та же, что и 150 лет назад: известное научное содержание, выраженное в авторских терминах передать словами другого языка. Успех перевода зависит, следовательно, от успешного разделения слов и научных понятий в переводимом тексте. Так, разгадка перевода «Капитала» содержится в ответе на простой вопрос: Что есть Wert?
Следующий шаг – выбор слов-эквивалентов для переводимых терминов, научных понятий. При выборе эквивалентов переводчик  соблюдает нормы языка, на который делается перевод. Это важное правило я формулирую как закон сохранения смыслового единства между содержанием переводимого термина и значением слова-названия на языке перевода. Поясню это на примере. Слово Gebrauchswert у Маркса используется в качестве названия двум научным понятиям, это – «полезность» и «полезная вещь». Содержание понятий, а не значение слова Gebrauchswert, необходимо перевести на русский язык. (В скобках заметим, что здесь Марксом нарушено одно при создании научных текстов обязательное правило: один термин – одно слово. Это замечание не влияет на ход наших дальнейших рассуждений.) Зная, что переводим, легко сделать правильный выбор слова на русском языке, как названия переводимым понятиям. Потребительная стоимость, в качестве возможного варианта перевода, не является предметом дискуссии. Опцию сразу следует отклонить за негодностью. Ибо слово стоимость в русской речи ни в значении полезность, ни в значении полезная вещь не употребляется. Между прочим, это дало повод П. Струве выражение «потребительная стоимость» характеризовать как нелепость[8]. Итак, Gebrauchswert это – потребительная ценность (полезность, или полезная вещь).

Совершив небольшой экскурс в историю и сформулировав основные принципы перевода, обратимся к содержанию «Капитала». Маркс начинает с анализа товара.

Товар, с одной стороны, есть потребительная ценность, т. е. полезная вещь, предмет потребления, с другой стороны, товар имеет потребительную ценность, т. е. обладает полезностью, известным полезным качеством. Потребительные ценности (товарные тела) – так Маркс – являются вещественными носителями Tauschwert. Иначе говоря, товары имеют Tauschwert. Для перевода Tauschwert примем в качестве рабочего варианта русское «меновая стоимость. Слово «стоимость» по своему значению выражает обмен. А раз так, то «меновая стоимость», выражает обмен, так сказать, дважды, является тавтологией, простым повторением и потому для перевода немецкого Tauschwert не годится. Tauschwert по-русски это стоимость или меновая ценность.  Меновая ценность характеризует товар со стороны количества, а само «количество» получает относительное выражение в другом товаре. Меновая ценность, следовательно, как внутреннее, качественное, имманентное свойство товара, есть противоречие в определении. Как  Маркс разрешает это противоречие?  Если товары обмениваются на рынке, то должна существовать некая всем товарам общая, измеряемая абсолютно субстанция, которая делает товары при обмене сравнимыми и служит масштабом измерения. Это – человеческий труд в его абстрактной, т. е. независимо от содержания, форме. Количество труда измеряется продолжительностью рабочего времени. Как таковой, он, труд, – ценность – то общее, что находит выражение в меновой ценности товаров. Подведём итог: Wert в «Капитале» – по-русски это ценность, Gebrauchswert – потребительная ценность, Tauschwert – меновая ценность, или стоимость.

Критики, как и следовало ожидать, возражают, но некоторые готовы пойти на компромисс: мол, оба варианта перевода допустимы, выбор, мол, – дело вкуса читателей. Отвечаю критикам: никаких компромиссов! Лучший способ убедить оппонентов и всех читателей в необходимости обязательной замены привычного слова стоимость на ценность при переводе Wert в «Капитале» это – показать на примерах, почему «традиционный» перевод:
а) является преградой на пути осмысления содержания марксовой теории и
в) делает невозможным её развитие.

Начнём с простого – с  повторим несколько бесспорных лингвистических фактов:
Факт № 1: эквивалент однозначному русскому слову стоимость в немецком языке это однозначное слово Tauschwert ;
Факт № 2: эквивалентом многозначному немецкому слову Wert является многозначное же русское слово ценность; Факт № 3: одно из значений многозначного немецкого Wert есть Tauschwert, а одно из значений многозначного русского ценность является стоимость.

Последний из перечисленных фактов, возможно, повлиял на ошибочное решение первых преводчиков «Капитала» переводить Wert русским стоимость. В тексте 1-го тома книги, в её 1-м издании есть одна важная деталь. Маркс  в подстрочном примечании 9 делает следующую примечательную оговорку: «Если в будущем мы будем использовать слово «Wert» без дальнейшего определения, то речь всегда будет идти о «Tauschwert.»[9] Почти дословно оговорка повторяется(!) в подстрочном примечании 37[10]. Это дало основание критикам предположить, что Маркс не делал ещё строгого различия между терминами Wert и Tauschwert[11]. Но прав, по-моему, всё-таки Рольф Хеккер: сущностная разница К. Марксу была давно известна, просто не все категории получили ещё ясные терминологические определения[12]. Переводчики «Капитала», читая книгу в 1-м её издании и размышляя над выбором русского слова для перевода немецкого термина Wert, конечно, обратили внимание на упомянутые подстрочные примечания Маркса. Но если Wert это – Tauschwert, а Tauschwert по-русски это – стоимость, то и Wert по-русски – стоимость. Однако, пока ещё достоверно неизвестно, почему переводчики угодили в лингвистическую ловушку. Во втором издании Маркс убрал упомянутые подстрочные примечания и, уточняя терминологию, в некоторых местах в тексте Wert заменил на Tauschwert и наоборот.[13] Но для читателей «Капитала» на русском языке было уже поздно, ловушка захлопнулась на многие годы. Чтобы ошибку исправить и терминологию на русском языке привести в точное соотвествие с содержанием оригинала, переводчикам следовало заново размышлять над содержанием теории. Это попробовал сделать П. Струве, но он не убедительно аргументировал.

Важно различать то, на каком уровне, на какой ступени абстракции рассуждает Маркс: одна ступень, это – капитализм и Tauschwert – особенное; другая, высшая  ступень,  это homo ergaster и Wert – всеобщее. Но для русскоязычных читателей дорога к высшей ступени абстракции давно надёжно охраняется и защищена лингвистическим забором. Читатели остановились в перед преградой в раздумье: с одной стороны, авторитетное «стоимость это общественное отношение «рыночной экономики» (Бузгалин/Колганов)[14], ещё более аторитетное «единственная стоимость, которую знает политическая экономия, есть стоимость товаров» (Энгельс)[15]; с другой стороны, Маркс, утверждающий, что на острове Робинзона, налицо «все существенные определения стоимости»[16]. Обмен, стоимость на необитаемом острове! – нонсенс, невозможная вещь! Маркс против Энгельса, а также – Бузгалина с Колгановым и примкнувшей к ним Васиной! Как быть? А ларчик просто открывался: на острове Робинзона стоимость, конечно, днём с огнём не сыщешь, зато находим «все существенные определения ценности». Там, на острове Робинзона не может быть товаров, но должен быть, как и везде, труд. Отсюда правильный перевод приведённых выше цитат: многозначное Wert у Маркса это ценность, а у Энгельса – меновая ценность.
Ценность это – труд. Критики Маркса упрекают его за то, что он предложил эту формулу без доказательств. Критика справедлива. Но у проблемы есть, на мой взгляд, решение, если не оставаться только в рамках анализа капитализма. Вспомним известную последовательность рассуждений Маркса в «Капитале»: товар, потребительная ценность, меновая ценность… Затем следует вынужденная остановка: внутренняя, имманентная товару меновая ценность кажется противоречием в определении.  После короткого раздумья, цепь рассуждений удаётся удлинить за счёт нового звена, и на сцену выходит, наконец, то, что читателям до сих пор причиняет головную боль, а именно: ценность, определяемая как абстрактный труд; субстанция, общая всем товарам, продуктам труда, делающая товары при обмене соизмеримыми.

Подойдём к проблеме с другого конца. Как известно, человек обосновался на Земле задолго до капитализма, задолго до того, как продукты стали обмениваться как товары. Окинем мысленным взором всю историю человечества: с эпохи начала дифференциации древнейшего людского стада из остальной живой природы, т. е. с эпохи начала формирования человеческой общности, через современное общество, наконец, к тому социуму счастливчиков, которые будут, как обещано, жить при коммунизме. Понятно, что на какой бы ступени развития цивилизации и общества, человек не жил, его первейшей целью всегда было, есть и будет – иначе всё остальное теряет смысл – сохранение собственной жизни, т. е. её производство и воспроизводство. Это относится ко всем формам органической природы на Земле, человек как часть природы, не является исключением. Производство же и воспроизводство живой материи, в её самых простых и самых сложных формах, в том числе производство и воспроизводство человеческой жизни, возможно только в движении, всё равно, это движение – течение живительных соков по стволу дерева, погоня хищника за жертвой в прерии или человек, сидящий за компьютером… Сидящий за копьютером, управляющий машиной или вскапывающий грядку человек – homo ergaster, человек работающий, находящийся в движении. Труд является тем специфическим способом движения человека, который  гарантирует ему жизнь. Труд есть способ сохранения и продолжения жизни человека, независимо от того, насколько примитивны или сложны материальные и «технологические» условия труда, и независимо от форм организации общества, при которых совершается труд. Труд – это всеобщая жизненная необходимость, универсальная ценность. «…Труд как создатель потребительных ценностей, как полезный труд, есть, следовательно, независимое от всяких общественных форм условие существования людей, вечная естественная необходимость, опосредствующая обмен веществ между человеком и природой, т. е. человеческую жизнь.»[17] Теперь мы проделаем нечто необычное. Не доказанное до сих пор уравнение, формулу: «ценность это – труд», знакомую нам из анализа капитализма в первой главе «Капитала», мы переворачиваем и получаем новое, на этот раз всеобщее универсальное равенство, формулу: труд это – ценность! В древней общине, при коммунизме, на уединённом острове, где Робинзону никто кроме Пятницы не составил кампанию, труд является индивидуальным или непосредственно общественным, его результат, готовый продукт – единство потребительной ценности и ценности – прямо поступает в распоряжение потребителя – индивида или общества. Рабочее время является здесь инструментом контроля за  производством и распределением продуктов, а общественную жизнь регулирует закон ценности. При капитализме, где индивидуальный труд, как правило, является трудом товаропроизводителя, готовый продукт труда (товар) – единство потребительной ценности и меновой ценности – получает общественное признание окольным путём – путём эквивалентного обмена на рынке. Следовательно, закон, который Энгельс определяет как общественное состояние, при котором «продукты равных количеств общественного труда обмениваются друг на друга»[18] это – закон стоимости, в смысле – меновой ценности.

В заключение, для разнообразия, ещё один любопытный, на мой взгляд, пример. Откроем Толковый словарь русского языка Дмитрия Ушакова на странице, где авторы растолковывают  читателю значение слова «стоимость». Русское слово стоимость, согласно лингвистическому словарю, имеет два значения, одно из них собственно лингвистическое, другое – политическое:

«1. В условиях товарного производства – определенное количество абстрактного труда, затраченного на производство товара и овеществленного в этом товаре (экон.). «Величина стоимости определяется количеством общественно-необходимого труда или рабочим временем, общественно-необходимым для производства данного товара…» Ленин
2. Цена, денежное выражение ценности вещи, товара.»[19]

Итак, там, где словарь выполняет свою функцию, а автор, языковед, делает своё дело, то с толкованием значения слова стоимость, у читателя проблем не возникает (см. определение 2). Хотя  политически коректно Ушакову следовало бы сказать так: стоимость есть цена, денежное выражение стоимости! Но, как видим, сама русская речь выразила протест, и поэтому Ушаков говорит на человеческом, а не на политически корректном языке.

Второе толкование, которое стоит в словаре, конечно, на первом месте, начинается так: «В условиях товарного производства [стоимость] – определенное количество абстрактного труда, затраченного на производство товара…»

Здесь должно сказать следующее. Данный товар можно произвести только данным, т. е. не абстрактным, а конкретным трудом. Абстрактного труда в природе не существует, всякий труд конкретен. Абстрактный труд – это абстракция, мыслительная конструкция, позволяющая объяснить сущность товарного обмена и капитализма. Труд при коммунизме, в обществе, где господствует равноценный труд, где час труда, например, уборщицы, равно ценный часу труда профессора, где продуты труда не принимают форму товаров, труд – исключительно труд конкретный, измеряется не окольным путём, как стоимость (меновая ценность), а прямо рабочим временем.

 

 

14.05.2017
tsch

[1] См. Цилия Грин. «Переводчик и издатель «Капитала». Очерк жизни и деятельности Николая Францевича Даниельсона. Москва. 1985. С. 64.

[2] Там же. С. 80.

[3] Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. I. Москва. РОССПЭН. 2015.

[4] Александр Бузгалин, Людмила Васина. Претенциозная игра в новации. Альтернативы. № 3. 2016.

[5] Пётр Кондрашов. Нелепость, ставшая привычкой. Свободная мысль. 2016. № 5. С. 203-217.

[6] Валерий Чеховский. О переводе Марксова понятия «Wert» на руский язык. Сборник: Новые материалы о жизни и деятельности К. Маркса и Ф. Энгельса и об издании их произведений. Вып. № 5. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. М., 1989. С 218-233.

[7] Zur Übersetzung des Marxschen Begriffs Wert ins Russische. In: Beiträge zur Marx-Engels-Forschung. N. F. 2007. Hamburg. 2007. S. 165-177; О переводе Марксова «Wert» на русский язык. Вопросы экономики. М., 2008. № 1. С. 154-157; Чеховский В. Я. Предисловие редактора и переводчика. Альтернативы. М., 2015. № 2 (87). С. 104-121; Das Kapital auf Russisch – zu Fragen der Übersetzung. Marx-Engels-Jahrbuch 2014. Berlin. 2015. S. 193-204.

[8] Струве П. Б. Предисловие редактора русского перевода // Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. T. I. СПб., 1899. С. XXIX.

[9] MEGA²II/5. S. 19.40-41. (Fußnote 9)

[10] См. MEGA²II/5. S. 118.40. (Fußnote 37)

[11] См. Wolfgang Jahn. Einführung in Marx´ Werk „Das Kapital“. Erster Band. Berlin. 1983. S. 28.

[12]  См. Rolf Hecker. Die Entwicklung der Werttheorie von der 1. zur 3. Auflage des ersten Bandes des Kapitals von Karl Marx (1867–1883). In: Marx-Engels Jahrbuch 10. Berlin.1987. S. 168.

[13] См. Rolf Hecker. Die Entwicklung der Werttheorie von der 1. zur 3. Auflage des ersten Bandes des Kapitals von Karl Marx (1867–1883). In: Marx-Engels Jahrbuch 10. Berlin.1987. S. 168.

[14] Бузгалин. А, Колганов А. Глобальный капитал. Т. 2. М., 2014. С. 281.

[15] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 318

[16] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 87.

[17] Маркс К. Капитал I // Москва. 2015. С. 71.

[18] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 324

[19] http://www.dict.t-mm.ru/ushakov/. 13.05.2017

Нomo sapiens

На войне как на войне

Некто под псевдонимом «Человек», т. е. анонимно, 5 февраля 2017 г.  откликнулся на рецензию П. Кондашова «Нелепость, ставшая привычкой» http://svom.info/entry/685-nelepost-stavshaya-privychkoj/  П. Кондрашов высказал своё мнение по поводу опубликованного под моей редакцией перевода первого тома «Капитала» К. Маркса на русский язык, Москва 2015. РОССПЭН. Отклик «Человека» на рецензию (берём имя автора в ковычки, иначе –  двусмысленность) опубликован на сайте «Альтернативы» http://www.alternativy.ru/ru/node/14835#comments

В начале своего текста «Человек» заявляет, что  разделяет точку зрения А. Бузгалина и Л. Васиной по дискутируемому вопросу. Поскольку мне уже приходилось подробно отвечать упомянутым авторам, то одного этого заявления должно быть достаточно чтобы немедленно отложить комментарий в сторону. Но у нашего Homo sapiens есть и оригинальные идеи, заслуживающие упоминания. Например, он торжественно заявляет, что разгадал «главную цель перевода», а именно – «дезавуировать марксовскую трактовку…» (любой грамотный редактор должен немедленно взять здесь в руки красный карандаш), разглядел его «опасные практические и социальные последствия», а также вскрыл источник финансирования издания книги (внимание!), это  – «щедрый грант какого-то мецената от капитала». Надо обладать безграничной фантазией, чтобы полагать: заграницу вообще, и «меценатов от капитала» в частности, хоть в какой-то степени интересует вопрос перевода Маркса на русский язык. Кстати, это касается и большинства других «вечных русских вопросов». Кроме одного: не дай бог, кто-то по ошибке, локтём заденет опасную кнопку. Осталось спросить: какая нужда заставила автора скрывать своё имя? Неужели ему всё-таки стыдно за свою неотёсанность? И последнее. Подробно, на одной трети текста, напомнив читателям о «постоянно проистекающей войне против Маркса», «Человек» по-начальственному делает выговор редакции журнала «Свободное слово», опубликовавшей рецензию и тем самым неосторожно показавшей голову из окопа. На войне как на войне. Вот и все новшества.

tsch
10.02.2017