Ответ на „Коммунистический идеал Ильенкова…“

Андрей Майданский
Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм[1]

«Коммунистический идеал Ильенкова» – это «идеал» Маркса образца 1844 года, а «идеал» Маркса и Ильенкова – это «идеал» Майданского сегодня. Поэтому критика – как практично! – направлена сразу против троих. «Коммунизм бывает разный(!) … иные коммунистические движения и доктрины «не только не возвысились над уровнем частной собственности, но и не доросли до неё»[2]»[3]. Кроме голоса Маркса из далёкого XIX века, здесь слышны также голоса наших современников, критиков «комунистического движения» ХХ века. По прошествии времени они в изумлении от того, насколько точно Маркс предсказал будущее: «грубый и неосмысленный коммунизм»[4], «повсюду отрицающий личность человека»[5], «насильственно абстрагирующийся от таланта»[6], зато ратующий за «нивелирование, исходящее из представления о некоем минимуме»[7], и, в конце концов, «возвратившийся к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не вышел за пределы частной собственности, но даже не достиг их границ»[8].

Маркс, конечно, не ясновидец. И мистики здесь тоже нет. В «Экономическо­-философских рукописях 1844 года» начинающий писатель, будущий критик политической экономии капитализма несколькими штрихами рисует сюрреалистическую картину перехода человечества к коммунизму, картину, которая почти сто лет пролежала в запасниках. Вот короткое теоритическое резюме:

«Коммунизм есть положительное выражение упразднения частной собственности», но «на первых порах он выступает как всеобщая частная собственность». Это «первое положительное упразднение частной собственности», «грубый коммунизм» – «форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности». Общество на этой ступени ещё имеет «политический характер» – «демократический или деспотический». Коммунизм «ещё не завершённый и всё ещё находящийся под влиянием частной собственности, т. е. отчуждения человека», который «ещё не уяснил себе положительной сущности частной собственности и не постиг ещё человеческой природы потребности».

Прогноз дальнейшего развития «незавершённого коммунизма»  на этом драматически обрывается, поэтому анализ следующей его фазы, «коммунизма как завершённого натурализма»[9], не имеет смысла. Здесь можно пока поставить точку. Что касается совпадения признаков марксового видения социальной перспективы человечества – общества «грубого коммунизма» и практики реального социализма, то это чистая случайность: на одном полюсе сюрреализм, научная фантастика, science fiction, а на другом – историческая трагедия.

Для сравнения другой вариант изложения марксовой концепции «грубый коммунизм»:

«Первое положительное упразднение (Aufhebung) частной собственности осуществляется в ходе пролетарской революции и «экспроприации экспроприаторов». Частная собственность провозглашается общей. При этом, на деле, частная собственность никуда не девается, не исчезает – напротив, тем самым она утверждает себя в качестве положительной общности (als das positive Gemeinwesen). Эта вот «форма проявления гнусности (Niedertracht) частной собственности» и выдавалась вождями победившего пролетариата за великий триумф общественной собственности над частной.»[10]

Хотели пролетарскую революции, а получили «гнусность». Одно из двух: или «гнусность» или революция. Другими словами: если это «гнусность», то – это не революция, если революция, то – не «гнусность». Ещё раз коротко повторим цитированное выше место: пролетарская революция – упразднение частной собственности – частная собственность провозглашается общей – но, утверждая себя в качестве «положительной общности», она «никуда не девается»,  так сказать, затаившись (низость!), частная собственность ждёт своего второго часа. Почему «общая собственность», тайно или явно, – частная, в чём причина якобы имманентной, свойственной пролетарской революции «гнусности», «тройка» объяснить не может. Ничего удивительного, ибо, похоже, она занята поиском чёрной кошки в тёмной комнате. Следует с полным доверием оставить эти хлопоты, поставив под сомнение как факт существования кошки, так и факт свершившейся пролетарской революции в России. К упражнениям раннего Маркса надо относиться серьёзно, но не торжественно;  70-летнюю историю «социалистического Октября» требуется всесторонне проанализировать под углом зрения соответствия его «первому шагу в коммунистическую формацию», а сами шаги – пересчитать заново.

«Капиталистический способ присвоения, вытекающий из капиталистического способа производства, а следовательно, и капиталистическая частная собственность, есть первое отрицание индивидуальной частной собствености, основанной на собственном труде. Но капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса своё собственное отрицание.  Это – отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственнность на основе достижений капиталистической эры…»[11]

Ошибка думать, что диалектика это надёжный аналитический инструмент для всех случаев жизни – даже в умелых руках он иногда отказывается повиноваться.  Итак, по-Марксу капиталистическая частная собственность есть отрицание индивидуальной частной собствености, а позднейшее «возвращение» индивидуальной собственности является выражением её (капиталистической собственности) собственного отрицания. Индивидуальная частная собственность дикаря – палка и сбитый с дерева кокос. А что есть индивидуальная собственность жителя страны Утопия? – Зубная щётка? Решение вопроса предлагает, по-моему, Ильенков, если я не приписываю ему мою собственную точку зрения:

«Рождаясь из движения частной собственности в качестве прямой её антитезы, этот стихийный массовый коммунизм и не может быть ничем иным, как той же самой частной собственностью, только с обратным знаком, со знаком отрицания. Он просто доводит до конца, до последовательного выражения, все имманентные тенденции развития частной собственности.»[12]

Что значит частная собственность со знаком «минус»? Это – её отрицание. Но поскольку собственность только частной (индивидуальной или коллективной) и может быть, то выражение «частная собственность» – это тавтология, а оборот «общественная собственность» содержит противоречие в определении. Частная собственность «со знаком минус» есть, следовательно, отсутствие собственности вообще. Прямая антитеза «частной собственности», как определённого отношения между людьми, не «общественная собственность», как принято считать, а отрицание собственности. В итоге, перефразируя цитированное выше место из «Капитала», мы получаем красивую формулировку : «Капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса своё собственное отрицание.  Это – отрицание отрицания. Оно не восстанавливает частную собственность, а на основе достижений капиталистической эры отрицает собственнность на средства производства вообще.» Диалектика спасена!

 

15.08.2018
Потсдам
tsch

[1] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. C. 398 – 413.

[2] Для порядка. Здесь в целом, на мой взгляд, неудачный перевод, в частности, выражение «не дорос» – плохой стиль. В оригинале речь о «человеке, который не только не вышел за пределы частной собственности, но даже не достиг их границ». („ … der Mensch, der nicht über Privateigentum hinaus, sondern noch nicht einmal bei demselben angelangt ist.“ (MEW. Bd. 40. S. 535.)

[3] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. С. 399

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] MEW. Bd. 40. S. 535.

[8] Там же.

[9] См. Т. 42

[10] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. С. 399

[11] Т. 23. С. 773.

[12] Майданский А. Коммунистический идеал Ильенкова и реальный социализм. В: Ильенков Э. Идеальное и реальность. 1960 – 1979. Москва. 2018. С. 406

А. Майданский. Коммунистический идеал Ильенкова…

Первые работы Ильенкова на общественно-исторические темы написаны в самом начале 60-х годов. Верный своему пониманию предмета философии, как науки об идеальном, Ильенков рассматривает историческую действительность сквозь призму «прекрасного идеала». Начинает же он с исследования «земных корней» самого этого идеала – в статье «Идеал» для второго тома «Философской энциклопедии» и двух статьях на ту же тему для журнала «Вопросы философии»[1].

Итогом размышлений стала книга «Об идолах и идеалах» (1968). В ней прослеживаются метаморфозы прекрасного идеала, которые тот пережил на протяжении долгой истории человечества. Замысел книги напоминает гегелевскую «Феноменологию духа». Путешествующий по умам и странам Идеал сталкивается в противоречиях с суровой реальностью и разного рода идолами. Терпя крушения и неудачи, но извлекая полезный урок из каждого своего поражения, Идеал всякий раз возрождается в новом, более разумном и совершенном облике. Пока, наконец, Маркс не поставил прекрасный идеал на рельсы материалистического понимания истории.

Что же собой представляет этот идеал? Таковым для человека является идеальный Человек – разносторонне развитая, гармоничная личность: умная, добрая, здоровая, трудолюбивая и с тонким чувством прекрасного. Идеал этот уходит корнями в труды гуманистов эпохи Возрождения и еще глубже – в античную классику. В формулировке молодого Маркса он выглядит так: «производство богатого и всестороннего, глубокого во всех его чувствах и восприятиях человека»[2]; или – у зрелого Маркса в Grundrisse: «развитие богатой индивидуальности, которая одинаково всестороння и в своем производстве и в своем потреблении»[3]. Такова историческая цель, миссия коммунистического движения.

В соответствии с этим идеалом марксист Ильенков определял коммунизм как «строй, обеспечивающий всесторонне-гармоническое развитие каждого человека»[4].

Коммунизм бывает разный. Иные коммунистические движения и доктрины, по словам молодого Маркса, не только не возвысились над уровнем частной собственности, но и не доросли до нее. Первородный, «грубый и неосмысленный» коммунизм Маркс расценивал как личину, под которой скрывается частная собственность, – как «всеобщую частную собственность» (das allgemeine Privateigenthum).

«Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием… Таким образом, первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности»[5].

Первое положительное упразднение (Aufhebung) частной собственности осуществляется в ходе пролетарской революции и «экспроприации экспроприаторов». Частная собственность провозглашается общей. При этом, на деле, частная собственность никуда не девается, не исчезает – напротив, тем самым она утверждает себя в качестве положительной общности (als das positive Gemeinwesen). Эта вот «форма проявления гнусности (Niedertracht) частной собственности» и выдавалась вождями победившего пролетариата за великий триумф общественной собственности над частной.

Ильенков утверждал, что превращение частной собственности в государственную – лишь первый шаг на пути к «действительному обобществлению», означающему переход всех до единой функций государства в руки человеческой личности. Общественные дела должны управляться не безличными структурами государства, а самодеятельными индивидами, в интересах максимально полного развития личности.

«Ибо лишь этим путем формальное превращение частной собственности в общественную (общенародную) собственность может и должно перерасти в реальную, в действительную собственность “всего общества”, т.е. каждого из индивидов, составляющих данное общество.

Решение этой задачи и совпадает с построением коммунизма в полном и точном значении этого теоретического понятия, т.е. с построением общества без денег и без государства, этих “отчужденных” образов всеобщности, подлинной общественности отношений человека к человеку, и предполагает устранение таких “вещных” посредников между человеком и человеком, как “деньги”, или как особые механизмы государственной власти, заменяемые организацией самоуправления»[6].

Этот пассаж был вычеркнут цензурой из текста доклада Ильенкова для симпозиума в университете Нотр Дам[7]. В Америку философа не пустили. Организаторов уведомили, что Ильенков не сможет выступить с докладом из-за болезни.

Что же в словах Ильенкова показалось товарищу цензору[8] крамолой? Дело в том, что никакого перерастания государственной собственности в индивидуально-личную, никакого «отмирания государства» и замены государственной власти «организацией самоуправления», в Советском Союзе не происходило. Ничего похожего на коммунистическое движение, как его понимали Маркс с Ильенковым. Советское государство мертвой хваткой вцепилось в собственность и жестко расправлялось с любыми порывами к личной свободе, если они шли вразрез с интересами государственной машины.

«Человек и машина. Самая зловредная и бесчеловечная машина – это его величество Государство, Государственная машина, его высочество Аппарат…»[9]. В этих строках чувствуется собственный горький опыт взаимоотношений Ильенкова с государственными мужами. Писалось это явно для себя – попадись рукопись на глаза его недоброжелателям, какому-нибудь служителю «зловредной машины», вроде Украинцева или Модржинской, – несдобровать бы автору. Ильенков, понятное дело, и помыслить не мог о публикации подобных речей о государстве в государственном издательстве. Приходилось шифроваться, даже в частной переписке эвфемически именуя государство «Абстрактно-Всеобщим».

И все же, в 60-е годы Ильенков пытался делать что мог – напоминал и разъяснял тезис классиков марксизма о необходимости «отмирания» государства, рисковал даже писать об отчуждении при социализме – «том самом “отчуждении”, которого, если верить некоторым чересчур оптимистичным писателям, при социализме не только нет, но и быть не может “по определению”»[10]. (И эти строки тоже не увидели свет.)

Отчуждение – это власть вещей, продуктов и средств труда, над человеческой личностью. Первопричиной отчуждения является разделение труда. Многократно увеличивая производительную силу труда, оно создает необходимость в специальных общественных институтах-посредниках, которые связали бы обособленных работников в единое целое. Пока существуют рынок и государство, сохраняется и отчуждение.

«Генеральной линией коммунизма остается курс именно на уничтожение государства, как особой сферы разделения труда, как особого аппарата управления», – твердил Ильенков в 1966 году[11]. – «Коммунизм состоит именно в том, чтобы вообще ликвидировать машинообразные функции… и перейти к демократическому самоуправлению коллектива, состоящего из живых, и притом всесторонне развитых людей»[12].

Хорошее государство – мертвое государство. Эту азбучную истину марксизма Ильенкову приходилось разъяснять с большой осторожностью. В свое время Спиноза вырезал на личной печати шипастую розу (по-латински, rosa spinosa) и девиз – Caute (с осторожностью). После выпавших на его долю в 50-е годы терний и передряг Ильенков последовал совету любимого философа.

Ильенков не так много писал о современном ему, «развитом» социалистическом обществе, и ни один из этих текстов не нашел дорогу в печать при жизни автора. Сейчас они уже изданы – тем не менее, Ильенкова часто изображают адептом советской версии социализма. Критиковал, мол, но ведь не отвергал.

В ответ прошу обратить внимание на один «медицинский» факт: все эти немногие тексты о реальном социализме писались в 60‑е годы. Последним по времени стало письмо к Ю.А. Жданову, написанное в январе 1968 года – как выразился Ильенков, в «ипохондрическом настроении». Завершается письмо фразой: «Вот и впадаешь в пессимизм, особенно, когда устанешь, особенно, когда – оглянувшись – увидишь, как немного сил… Ежели у Вас есть лишняя капелька оптимизму – поделитесь!»[13].

Полгода спустя наши танки раздавят Пражскую весну, а с нею – и остаток ильенковских иллюзий. Путь «реального социализма» так резко разошелся с коммунистическим идеалом, что оптимизм у философа иссяк. Причем навсегда. До конца этой, как он выразился, «полосы тухлого безвременья» Ильенков не доживет.

Кто-то может возразить: просто захандрил на время философ, бывает. Отчасти это верно, хотя та черная полоса не шла ни в какое сравнение с теми, что Ильенков пережил в прошлом десятилетии – после чего надолго угодил в госпиталь и сам себя называл «Едвáльдом». Однако веру в советский социализм не терял – заявлял даже, что надо, де, бросить всё и заняться политической экономией.

Лично для Эвальда Васильевича 1968 год выдался удачным. Вышла книга «Об идолах и идеалах» и поставлен личный рекорд по числу публикаций (больше десятка). Ильенков защитил докторскую. Пост директора Института философии занял его старый друг Павел Васильевич Копнин. Весной Ильенков впервые приехал в Загорский интернат, познакомился с «ребятками» и, что называется, зажегся темой… А вот о социализме прекратил писать раз и навсегда.

Нет, Ильенков не перестал быть коммунистом. Просто он смирился с невозможностью публично высказать свои взгляды на эту тему и, судя по всему, – с невозможностью победы Человека над Машиной в современном мире. Социалистический Левиафан, «его величество Государство», всё еще Человеку не по зубам…

Загадку истории Ильенков формулировал так: «Проблема состоит в том, чтобы Человеку возвратить утраченную им власть над миром машин, чтобы превратить Человека в умного и сильного Господина и Хозяина всего созданного им грандиозного, хитроумного и могучего механизма современного машинного производства, чтобы Человека сделать умнее и сильнее, чем Машина»[14].

Генеральная линия нашего социализма оказалась ровно обратной: власть Машины над Человеком всё росла и росла. «Машина победила человека…», – цитировал Ильенков строфу из поэмы Максимилиана Волошина «Путями Каина» («Каиновым братством» поэт именовал мировой пролетариат). Под маской коммунистического идеала обнаружился идол Машины, «кибернетический кошмар», которого так боялся Ильенков. Вместо общества «с человеческим лицом» в Советском Союзе построился машинный социализм.

Вот тут-то у философа руки и опустились, и захлестнула его та самая «ипохондрия» – череда глубоких депрессий, которую он оборвет своими руками десять лет спустя. Однако до того он успел еще сделать многое: с 1968 года с головой ушел в психологию и педагогику, в Загорский эксперимент, где практически шлифовались и проверялись принципы воспитания коммунистического типа личности.

Заниматься политэкономией социализма смысла больше не было – строй был обречен. У власти – живые трупы и «всякая нечисть, ничего не забывшая и ничему не научившаяся, только сделавшаяся еще злее и сволочнее, поскольку проголодалась»[15]. Дело шло, по выражению Ильенкова, к «топору».

Из видеозаписи интервью академика Б.М. Бим-Бада: «Основное содержание Ильенкова – это молчание… Но в этот вечер он говорил много… Не знаю кому, зачем он это говорил… На кухне был только я. Он говорил для меня. А я потом вздрогнул:

– Так что, революция неизбежна?!

Он ответил:

– Серия революций.

Он предвидел быстрый крах. Предвидел, что тот [первый] крах не будет окончательным, а сил у него уже не было»[16].

Оставался главный, больной вопрос: почему не удался проект «отмирания государства»? Почему захлебнулось реальное коммунистическое движение и Машина снова одолела Человека?

В докладе Ильенкова «Маркс и западный мир» мы находим два в корне различных объяснения этого грустного факта.

Первое – расхожее и поверхностное – списывает неудачи коммунистического движения на незрелость общественного «материала», в котором пришлось осуществлять Марксов зрелый идеал. Всему виной недостаточный уровень материально-технического и культурного развития плюс «пережитки прошлого», т.е. наследие докапиталистических общественных отношений. Они-то и «наложили известный колорит на процесс практической реализации идей научного коммунизма»[17].

Тирания власть имущих и массовый террор, лагерный труд и иные формы угнетения и уничижения человеческой личности Машиной – все эти «отрицательные явления… вытекали не из идей коммунизма. Как раз наоборот, они были следствиями косного сопротивления того материала, в преобразовании которого эти идеи пришлось реализовать», – пишет Ильенков[18].

Коммунистический идеал ищет практической реализации в человеческой истории, преодолевая «косное сопротивление» социальной материи… – в этой картине нет и грана материалистического понимания истории. Зловредные пережитки прошлого «преломили» и «исказили»[19] прекрасный Идеал? С трудом верится, что такой человек, как Ильенков, мог воспринять эту избитую идеологему всерьез.

Второе, куда более глубокое, объяснение опирается на критику «грубого коммунизма» у Маркса в Парижских рукописях 1844 года. Конечно, Ильенков не мог открыто сказать, что в Советском Союзе построен тот самый «грубый и неосмысленный коммунизм» (der rohe und gedankenlose Communismus), который Маркс определял как «всеобщую частную собственность». Дозволялось лишь цитировать Маркса, делая вид, что речь идет о неосуществившемся, утопическом коммунизме.

«Беря отношение частной собственности в его всеобщности, коммунизм в его первой форме является лишь обобщением и завершением этого отношения… Категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей; отношение частной собственности остается отношением всего общества к миру вещей»[20].

Эти Марксовы строки – про нас, в них описан наш «лагерь социализма». И если товарищ читатель станет фарисейски пожимать плечами по поводу трудностей революционного времени или оптимистически успокаивать себя тем, что в следующий раз коммунисты учтут прошлые ошибки, то нужно заметить ему: De te fabula narratur! (О тебе сказка сказывается).

Необычайная популярность Парижских рукописей 1844 года на Западе была связана не в последнюю очередь с тем, что критика молодого Маркса, как оказалась, уязвляет не только буржуазное общество; рикошетом она бьет – притом куда жестче – по «реальному социализму», строящемуся в Советской России и ее сателлитах. Критикуемые Марксом коммунистические утопии предугадали – в отдельных моментах с поразительной точностью – характер общественного строя, рожденного революцией.

Суть этого строя Ильенков передал диалектически отточенной формулой: «Рождаясь из движения частной собственности в качестве прямой ее антитезы, этот стихийный, массовый коммунизм и не может быть ничем иным, как той же самой частной собственностью, только с обратным знаком, со знаком отрицания. Он просто доводит до конца, до последовательного выражения, все имманентные тенденции развития частной собственности»[21].

В этих строках – диагноз реальному социализму. Он является имманентной формой бытия частной собственности, пиком ее исторической эволюции. Отчуждение работника от условий его труда делается тотальным: монопольная собственность государства есть нечто чужое всем, каждому индивиду. Государственная собственность – это, на языке Маркса, «общественный капитал, общество как всеобщий капиталист (das gemeinschaftliche Capital, die Gemeinschaft als der allgemeine Capitalist)».

Ильенков повторял и подчеркивал, что для Маркса, государственное обобществление собственности – только первый шаг в коммунистическую формацию. Далее должен начаться процесс превращения общественной собственности в индивидуальную, каковая и является специфически-коммунистической формой собственности. В «Манифесте» коммунизм определяется как строй «ассоциированных индивидов» (der assoziierten Individuen), или «ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»[22]. На первом месте у Маркса всегда – человеческий индивид, личность. Развитие личности, создание условий для свободной самодеятельности индивидов, – цель всемирной истории и мерило общественного развития. Герберт Маркузе совершенно справедливо писал о «коммунистическом индивидуализме» Маркса[23].

Перечитаем знаменитую концовку предпоследней, двадцать четвертой главы «Капитала». Коммунистическое «отрицание отрицания» частной собственности представляет собой «индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства»[24].

Первое, что стоит отметить: общее владение средствами производства – это достижение капиталистической эры. Стало быть, «реальный социализм» обеими ногами стоит в старой эре, т.е. в буржуазной общественно-экономической формации.

Второе: в коммунистическом обществе установится индивидуальная собственность (das individuelle Eigentum) на основе «общего владения» средствами производства. Этим-то Маркс и отличается от всех остальных коммунистических писателей…

Ильенков несколько корректирует терминологию Маркса. Коммунистическое движение он изображает как переход от формально-юридического обобществления собственности к обобществлению реальному – превращение экспроприированной государством частной собственности в личную собственность каждого индивида.

«В странах, где установлена законом общественная, общенародная форма собственности на все блага культуры, неизбежно встает задача перерастания этой формы собственности в личную собственность каждого члена общества, т.е. социалистической формы общественной собственности (сохраняющей еще от мира частной собственности унаследованное разделение труда, а потому – и деньги, и правовую форму регламентации деятельности, и государство как особый аппарат управления людьми) – в коммунистическую форму собственности, не нуждающуюся уже более в “вещных”, вне индивида находящихся “посредниках”»[25].

И это место из американского доклада Ильенкова не имело шансов пройти цензуру, как и всё, что он писал об «организации самоуправления всесторонне развитых индивидов». Машинным коммунистам такая «самодеятельная» альтернатива государству – острый нож к горлу…

Ключевое понятие Ильенков подчеркнул собственноручно: разделение труда. Реальное коммунистическое движение – это процесс снятия разделения труда и формирования универсальной, гармонически развитой личности.

Ничего подобного в странах реального социализма не происходило. Шел как раз обратный – притом объективный, «естественноисторический» – процесс углубления разделения труда (и, как следствие, развитие отношений частной собственности). Потому и государство не «отмирало», не передавало одну за другой все свои функции «человекам», а напротив – всё больше и больше отнимало у человеческой личности.

Был ли процесс «отмирания государства» возможен во времена Ильенкова – в сверхдержаве Советский Союз? Простой воли и желания людей, будь то даже правители государства, для этого явно недостаточно. Если Ильенков и питал поначалу такого рода утопические иллюзии, то к концу жизни он от них определенно избавился.

Вообще, возможно ли воспитание массы гармоничных личностей в эпоху абстрактного труда – механического, конвейерного производства, основанного на всё углубляющемся разделении труда умственного и физического? Для марксиста этот вопрос – риторический. Потому-то коммунистические преобразования у нас дальше экспроприации и не пошли.

Коммунизм «грубый и неосмысленный» так же мало способен превратиться в самоуправляемую коммуну «ассоциированных индивидов», как пшеница озимая – в яровую, или береза – в ольху. В короткую пору оттепели чудо казалось возможным – тем болезненнее оказалась для Ильенкова утрата иллюзий.

Единственным человеком, с которым он обсуждал судьбы социализма письменно, и даже вступил в полемику, был Ю.А. Жданов. Это ему Ильенков с такой резкостью и откровенностью написал про «ничего не забывшую нечисть». Кого Ильенков имел в виду? Очевидно, сталинскую старую гвардию. Да ведь сам Юрий Андреевич – плоть от плоти ее: инициатор Павловских сессий, сын главного жреца и зять «корифея всех наук»! До последних дней жизни Жданов-младший печатно и устно Сталина защищал, сваливая все вины на Берию, Лысенко и прочих втершихся в доверие к вождю негодяев (исключая Жданова-старшего, разумеется).

Ильенков же отзывался о Сталине так: «В нем сказался действительно “восточный колорит” в дурном смысле этого слова, в смысле недостатка настоящей западноевропейской культуры интеллекта и нравственного облика, – и за это коммунизм заплатил очень дорого»[26]. «Мао Цзэ-дун… во всех отношениях чувствует и сознает себя именно прямым и непосредственным преемником и продолжателем – и в теории, и в практике, – как раз Сталина. А не Маркса, Энгельса и Ленина»[27]. Как видим, Сталин и Мао в глазах Ильенкова – два сапога пара, учитель и его верный ученик…

Если Жданов изображал Сталина прозорливым мыслителем-диалектиком, то Ильенков держался совершенно иного мнения: «Сама несчастная диалектика была распята на кресте четырех черт». Речь здесь идет о «четырех чертах диалектики» из философского параграфа сталинского «Краткого курса»: всё в мире взаимосвязано, всё непрерывно движется, количественные изменения переходят в качественные, а развитие совершается через борьбу противоположностей.

Как-то раз Жданов послал Ильенкову свою рукопись по политэкономии[28], где попытался взглянуть на характер общественного труда при социализме сквозь призму категорий «частичного» и всеобщего. Ильенков одобрил выбор логических категорий и общий взгляд на «нынешнюю полосу» истории как фазу на пути от формально-юридического обобществления собственности к реальному. Однако напрочь разошелся с автором в понимании сути процесса обобществления и требуемых для этой цели экономических реформ.

Ильенков предлагал «открыто признать права товарно-денежных отношений» и вернуть рынку функции, отнятые государственной машиной в эпоху революционного «обобществления». На территорию рынка чиновник «не имеет права совать носа», настаивал он. Надобно оградить рынок от государства китайской стеной: «На рынке пусть господствуют законы рынка. Со всеми их минусами. Ибо без этих минусов не будет и плюсов»[29].

Тем самым Ильенков фактически признал, что пролетарская революция потерпела фиаско. Ведь целью революции была именно ликвидация «минусов рынка» – слепой анархии и циклических кризисов, эксплуатации чужого труда и эффекта взаимного отчуждения людей. Необходимо исправить ошибку – «прочертить границу между рынком и Всеобщим», т.е. государством. В отсутствии этой границы происходит диффузия государства и рынка – «что хуже открытой и честной борьбы, ибо диффузия превращает всю эмпирию в одну серую кашу»[30].

В Советском Союзе эта диффузия зашла гораздо дальше, чем на Западе. «Одна серая каша» – это о советской политико-экономической «эмпирии» сказано. А социалистическое государство Ильенков характеризует как «мнимо-всеобщее», «частичность под маской Всеобщего».

Рьяный государственник Жданов, разумеется, с этим согласиться никак не мог. Как так – прогнать государство с рынка? Ради чего тогда Ленин революцию затевал? Какое же может быть обобществление труда, если рынком рулить чиновнику воспрещается? Жданов толкует обобществление как окончательное подчинение «частичного», т.е. рыночного, олицетворяемой государством «всеобщности». Вместе с Лениным мечтает о «превращении всей страны в одну фабрику»[31].

Про всесторонне развитую личность в ждановских экономических штудиях и не вспоминается. В социалистической экономике главное – планомерность, кооперация и технологическое разделение труда. А личность – это где-то там, по ту сторону экономики, в «культуре» (Жданов и про это книжечку написал: «Сущность культуры»). Личность пусть на досуге себя гармонизирует – в музеи ходит или стихи читает.

Диалектика социализма, по Жданову, состоит в том, чтобы подчинить слепые, частно-анархичные силы рынка – государственной целесообразности, госплану. «Ильенков фактически отрицает эту диалектику общественного бытия», – гласит его строгий вердикт[32].

Ждановская «диалектика общественного бытия», конечно, не его персональное открытие. Такого добра навалом в любом учебнике истмата или политэкономии социализма. Эта машинная «диалектика» Советский Союз и угробила.

В глазах Ильенкова государство – Машина еще более опасная для человеческой личности, нежели рынок. «Рынок или его полярная противоположность, частичность под маской Всеобщего? Частичность, возомнившая себя непосредственной всеобщностью, или же частичность, честно понимающая, что она частичность и ничего более?»[33].

Ответ ясен из самой постановки вопроса. «Честная» рыночная машина – меньшее зло в сравнении с лживым, «мнимо-всеобщим» государством. Рыночная «стихия тоже содержит в себе свой “разум” – и иногда более разумный, чем формальный» (читай: государственный). «Видимо, иного противовеса формализму, возомнившему себя раньше времени “реальностью”, кроме открытого признания прав товарно-денежных отношений, нет»[34].

Нелепо думать, что Ильенков питал какие-то теплые чувства к рынку. Просто рыночная машина оставляет личности больше свободы в сравнении с государственной.

В мире разделенного труда без этих двух машин не обойтись. Они заставляют людей заниматься абстрактным, механическим трудом; они же осуществляют взаимосвязь узких специалистов, их частных работ и интересов. Хитрость разума состоит в том, чтобы найти баланс сил рынка и государства, оптимальный для саморазвития человеческой личности. В наше время лишь рынок в состоянии ограничить власть государственной мегамашины над личностью. Иначе Левиафанов аппетит не унять…

Ильенков не был, конечно, врагом социализма. Наоборот, он был противником той линии развития социализма, которая в скором времени и привела социализм к краху. Трагедия в том, что именно эта линия была «естественноисторической», в то время как прочерченная Марксом линия «отмирания государства» в нашу историческую эпоху оказалась утопией. В тот момент, когда Ильенков окончательно это понял, он и впал в «ипохондрию» и прекратил заниматься политэкономией социализма.

 

[1] См.: Идеал // Философская энциклопедия, в 5-ти томах. М.: Советская энциклопедия, 1962, т. 2, с. 195‑199; Ильенков Э.В. Проблема идеала в философии // Вопросы философии, 1962, № 10, с. 118‑129; 1963, № 2, с. 132‑144.

[2] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 42, с. 123. Выделенные курсивом слова подчеркнуты Марксом. – А.М.

[3] Там же, т. 46, ч. I, с. 281.

[4] Ильенков Э.В. Идеал // Философская энциклопедия, т. 2, с. 198.

[5] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд. М.: Политиздат, 1974, т. 42, с. 114.

[6] Ильенков Э.В. Маркс и западный мир // Вопросы философии, 1988, № 10, с. 109.

[7] Симпозиум «Маркс и западный мир» состоялся 24-29 апреля 1966 в США. Были приглашены Герберт Маркузе, Гайо Петрович, Максимилиан Рюбель, Карел Косик, Джордж Клайн и др., всего 16 человек. Из советских марксистов приглашения удостоился только Э.В. Ильенков.

[8] По свидетельству Ильенкова, его доклад редактировал собственноручно директор Института философии академик Константинов Ф.В. (см. стенограмму партсобрания Института философии, февраль 1969 года: ЦГА Москвы, Ф. 2501, Оп. 1, № 63, Лл. 50-51).

[9] Архивная рукопись Э.В. Ильенкова «Что такое мышление?», лист 5 (страницы не пронумерованы).

[10] Ильенков Э.В. О «сущности человека» и «гуманизме» в понимании Адама Шаффа (О книге А. Шаффа «Марксизм и человеческий индивид») // Философия и культура. М.: Политиздат, 1991, с. 170-171.

[11] Арсеньев А.С., Ильенков Э.В., Давыдов В.В. Машина и человек, кибернетика и философия // Ленинская теория отражения и современная наука. М., 1966, с. 280.

[12] Наброски Э.В. Ильенкова к статье «Машина и человек, кибернетика и философия», лист 10, стр. 16.

[13] Э.В. Ильенков: личность и творчество. М.: Языки русской культуры, 1999, с. 261.

[14]  Ильенков Э.В. Об идолах и идеалах. М.: Политиздат, 1968, с. 36.

[15] Э.В. Ильенков: личность и творчество, с. 258.

[16] Из цикла интервью, снятых для документального фильма «Ильенков» (режиссер – Александр Рожков, 2017).

[17] Ильенков  Э.В. Маркс и западный мир, с. 101.

[18] Там же.

[19] Эти глаголы сам Ильенков берет в кавычки.

[20] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 42, с. 114.

[21] Ильенков Э.В. Философия и культура, с. 161.

[22] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 4, с. 447. Курсив мой. – А.М.

[23] Маркузе Г. Разум и революция. СПб.: Владимир Даль, 2000, с. 376. Вышла и коллективная монография под таким заглавием: Karl Marx’ kommunistischer Individualismus (Hrsg. von I. Pies und M. Leschke). Tübingen: Mohr Siebeck, 2005.

[24] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 23, с. 773 (курсив мой. – А.М.). Русский перевод абсолютно точен. Вот это место в оригинале: «… Das individuelle Eigentum auf Grundlage der Errungenschaft der kapitalistischen Ära: der Kooperation und des Gemeinbesitzes der Erde und der durch die Arbeit selbst produzierten Produktionsmittel».

[25] Ильенков Э.В. Маркс и западный мир, с. 109-110.

[26] Черновые наброски Э.В. Ильенкова к докладу «Маркс и западный мир», лист 1, стр. 3.

[27] Наброски статьи Э.В. Ильенкова «Философия по-пекински», лист 21, стр. 15.

[28] Кто-то удивится – с чего вдруг химик по профессии углубился в политэкономию? Надо знать широту научных познаний Юрия Андреевича, простиравшихся от микромира до высших этажей культуры. И всюду, на каждом шагу, им применялись категории диалектики (ученый люд называл это «бешенством диаматки»).

[29] Э.В. Ильенков: личность и творчество, с. 259-260.

[30] Там же, с. 260.

[31] Жданов Ю.А. Взгляд в прошлое: воспоминания очевидца. Ростов-на-Дону: Феникс, 2004, с. 394.

[32] Там же, с. 395.

[33] Э.В. Ильенков: личность и творчество, с. 260.

[34] Там же, с. 259.

Диалог

Диалог

 

А.М.

Cколько осталось людей сегодня, достаточно хорошо владеющих текстами Маркса? Единицы. А статью  прочитают единицы из этих единиц ))) Читателей твоей статьи будет в пределах десятка человек, полагаю. Не факт, что хоть кто-то из них знаток Маркса.

В диcкуссию я не вмешиваюсь, мне попросту неинтересно писать целую статью о том, какой перевод термина Wert „менее хуже“. Проблема важная, согласен, но не настолько. Я в этом смысле разделяю спокойное отношение Ленина к этой проблеме.

Понять „Капитал“ правильно вполне можно и в том, и в другом переводе. А можно понять неправильно в любом переводе, и даже в оригинале можно неверно понять. Пусть переводы обсуждают переводчики, это их работа. Я же не переводчик, а „пониматель“. Понимаем мы с тобой Wert одинаково. Так чего же мне лезть в спор переводчиков, если спор о термине, а не о понятии?

 

tsch
Надо ли переводить правильно? – глупый вопрос. Отчего перевод м. б. неправильным? – Очевидно, если переводчик не знает, что переводит. Поэтому нельзя сказать, что нам, «понимателям», по хренам, как «переводители» переводят, что это их работа. Переводчик может, конечно, если у него крыша поехала, «стол» назвать «стулом», чёрное белым, а потребительную ценность – потребительной стоимостью. Да, это нелепость – признаёт NN и тут же продолжает – но мы-то знаем, о чём речь, да и традиция у нас  давняя – чёрный квадрат называть белым. И пока нас не заставляют сидеть на столе, наш мир в порядке.
Но ты умный, ты так не рассуждаешь. Твоё решение – «саломоново», ты говоришь: «Оба перевода «хуже». Главное, что они правильно понимают.» А я вот не уверен, что «они» правильно понимают. Более того, я уверен, что «они» не поняли, потому что их аргументы мне известны, точнее, мне известно, что у них нет аргументов. А вот почему «оба  хуже», я не знаю.

 

А.М.

Надо ли переводить правильно? – действительно глупый вопрос. Я его поэтому и не ставил. Вопрос был о том, стоит ли мне вмешиваться в спор переводчиков или нет.

Правильного перевода Wert на русский язык не существует. Нет у нас слова, которое полностью бы соответствовало Wert. В этих условиях требуется подобрать наименее неправильное слово. Таковым я считаю „стоимость“, я это обосновал как мог. Но делать из этого целую статью я не вижу смысла. К тому же, я не переводчик. А для тщательного обоснования перевода требуется анализировать какое-то количество мест в оригинале. Этого я сделать не могу.

 

Что касается простого понятия Wert, то, обсуждая его с тобой, я не увидел разницы. С Васиной у вас разногласия я тоже не увидел. Вот с Ильенковым и Бузгалиным – увидел (при том, что эти двое предпочитают переводить Wert по-разному, понятие стоимости у них абсолютно одинаково неверное).

Ну, если настаиваешь, давай, ты дашь мне свое определение того, что такое Wert, а я тебе скажу, одинаково мы понимаем или нет.

tsch
Здесь добавление к ответу на предыдущий пост. Оно содержит и ответ на твой вопрос. Определение Wert – не моё, а марксово.

Что такое «термин»? Термин – название научному понятию, т. е. понятие и есть. В чём разница между термином и словом? Слово как таковое может быть многозначным, а слово, многозначное в том числе, в качестве термина – однозначно, причём, его значение должно соответствать содержанию научного понятия. Например, слово «ценность» многозначно (стоимость, цена, значение, важность, достоинство, вещь), но как политэкономический термин оно однозначно, это – материализованный в товаре абстрактный труд (важность, дгагоценность). Слово «стоимость», напротив, однозначно (отношение, пропорция при обмене), термин «стоимость» по значению слова совпадает с одержанием понятия, синоним ему – меновая ценность. Однозначное слово не может служить названием различным понятиям, т. е. быть носителем различных по содержанию терминов. Выражение «потребительная ценность» у Маркса – название двум понятиям: «полезность вещи» и «полезная вещь», это надо избегать, иначе в головах читателей путаница.

Спор, как видишь, о содержании терминов, т. е. о содержании понятий, а не спор о словах. Порядок в терминологии – условие всякой дискуссии и развития науки вообще.

A.M.
Ну и где это Марксово определение Wert? в студию! 🙂

Я с ним, конечно, соглашусь и с радостью констатирую, что мы с тобой понимаем Wert одинаково.

 

Отождествление понятия с термином – это позитивистский наив. Одно и то же понятие вполне может быть выражено в разных терминах, и наоборот: один термин может выражать совершенно разные понятия.

 

tsch

Самый «наивный позитивизм» – это материализм.

Уже твой ответ показывает, что для ведения дискуссии необходимо согласие дискутантов о терминах (понятиях). Если «одно и то же понятие выражено в разных терминах», или один и тот же термин имеет различное нучное содержание, то диалог невозможен. Если, например, для меня «сила воздействия на опору» (содержание понятия) – это вес, а для тебя масса, то разговор невозможен. Если я говорю Wert (ценность) и имею в виду Tauschwert (менова ценность), что формально лингвистически правильно, т. к. многозначные Wert и (ценность) употребляются и в значении Tauschwert (менова ценность), но если мой партнёр по дискуссии этого не знает, то и в этом случае разговор не получится. Пример тому использование Марксом в первом издании первого тома Капитала Wert в значении Tauschwert: сначала это вынудило его дважды сделать оговорку в подстрочном примечании, а потом (во втором издании) и вовсе пришлось делать корректуру, так сказать, ревизию. В результате во многих местах книги Wert был заменён  на Tauschwert и наоборот.

A.M.
Согласие о терминах в споре абсолютно необходимо, за исключением тех случаев, когда спор идет о самих терминах. В этом случае разногласие вещь нормальная.

Как только я начал читать Капитал, сразу понял, что „потребительная стоимость“ – это полезность. А что тут непонятного? Термин плохой, согласен. „Потребительная ценность“ – лучше, хотя отдает тавтологией. Просто „ценность“ – вполне достаточно. Ценность – это и есть полезность вещи.

 

tsch
Если всё понятно, почему термин плохой? Потребительные ценности – в отличие, например, от нравственных – никакой тавтологии, никаких проблем. Критиковать «ценность» как перевода  Wert выглядит беспомощно, но  аргументировать в пользу «стоимости» – это нахальство. «Стоимости» по значению этого слова есть количественное выражение прошлого, настоящего или предполагаемого обмена – и всё, баста! Слово «стоимость», как ни крути, – ни для выражения значения «полезность», ни для выражения значения «полезная вещь», ни для выражения значения качества (труд, Wert) просто не го-дит-ся.

А.M.
„Wert – материализованный в товаре абстрактный труд.“

Соглашусь, с поправкой – в любом продукте труда, не только обмениваемом (товаре).

 

tsch

Falsch! Или: товар, абстрактный труд, меновая ценность, закон меновой ценности (капитализм), или: продукт труда, конкретный труд, ценность, закон ценности (коммунизм, остров Робинзона и т. д.). В любом продукте труда материализован труд. Но только при определённых общественных условиях продукт труда – товар.

 

A.M.
Если считаешь, что продукты труда (скажем, в натуральном хозяйстве) могут не иметь Wert’а, значит ты в этом вопросе с Ильенковым и Бузгалиным. Тогда действительно у нас разные понятия Wert.

 

tsch

Ты только подбираешься к пониманию понятия Wert. Что значит „могут не иметь Wert’а“? Имеют или не имеют… в общине, на острове Робинзона и при коммунизме. У меня при коммунизме только – для сокращения.

 

А.М.
Вот я и удивился, с чего ты вдруг стал ограничивать Wert товаром (перечитай еще раз свое определение в письме)

 

tsch
Мы не «ограничивать» должны, а разграничиавать: если капитализм, то проодукт труда –  товар, если общество, где труд непосредственно общественный, то – продукт труда как таковой – потребительная ценность.

 

tsch

Вопрос:
знаешь ли ты, что „потребительная стоимость“ у Маркса – это 1) полезность и
2) полезная вещь? По-моему предположению ты не мог это знать из-за перевода, из-за «стоимости».

А. М.
Ответ:
знаю и всегда знал, это вполне ясно из текста „Капитала“

tsch

Gut! Но мне в литературе указание на этот факт не попадалось на глаза. Ссылку – в студию!

A.M.
Понятие Wert у нас одинаковое. Замечу, что оно образовалось у меня при чтении русского ПЕРЕВОДА, в котором фигурировал термин „стоимость“. И этот термин не помешал мне приобрести ровно такое же понятие Wert, как и у тебя. Термины разные, понятие – одно и то же.

 

tsch

Никакого оправдания неправильному переводу быть не может: несмотря, мол,  на нелепость я всё понял. Замечательно! Никто не знает, чтобы ты ещё понял, если бы читал сразу в правильном переводе.

 

A.M.
Оправдание неправильному переводу может быть только одно – невозможность перевода правильного. Это больше касается худ. литературы, особенно поэзии и всякой игры слов, но и в науке тоже такое бывает

Например, Wert при переводе неокантианцев нельзя, „неправильно“ переводить тем же русским словом, что и при переводе Маркса. Иначе читатель может принять Маркса за неокантианца. Именно этого и добивался изо всех сил Струве.

 

tsch
Как раз разница между худ. литературой и научным текстом в том, что последний
должен быть правильным, т. е. по возможности точным. Капитал и Алиса в
стране чудес – разные вещи.

 

A.M.
„Алису“ можно дать школьнику и он переведет ее, скорее всего, совершенно неправильно. Правильным (максимально точным) должен быть любой перевод, но для научных переводов это требование, конечно, гораздо жестче.

tsch
Да, не «жёстче», требования к переводу научной литературы должны быть жестокими.

 

А.М.
„Полезность вещи делает ее потребительной стоимостью. Но эта полезность не висит в воздухе. Обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, напр., железо, пшеница, алмаз и т. п., само есть потребительная стоимость, или благо“.

гебраухсверт – не только полезность, но и сама вещь, „тело“

какие тут могут быть еще сомнения

 

tsch
…Да, но „стоимость“! Товарное тело – стоимость?! (Ещё Ильенков ходил на рынок покупать стоимость!) Полезность – стоимость?!

 

A.M.

Стоимость – это КОЛИЧЕСТВО труда, рабочее время. А время же не тело.

 

tsch
Время – не тело. Железо – тело. Итак, время не тело, полезность не «стоимость», а «стоимость» – это не количество труда, а сам труд, точнее сказать: труд это «ценность».
Ещё раз: Труд – это «стоимость» (ценность!), а не количество труда.

A.M.

„Как же измерять величину
ее стоимости? Очевидно, количеством содержащегося в ней труда, этой «созидающей
стоимость субстанции». Количество самого труда измеряется его продолжительностью, рабочим
временем, а рабочее время находит, в свою очередь, свой масштаб в определенных долях
времени, каковы: час, день и т. д. “

 

tsch

Всё правильно.

A.M.

„Читатель может принять Маркса за неокантианца. Именно этого и добивался изо всех сил Струве.“

 

tsch

Не знаю,  добивался ли того Струве, о чём ты говоришь. Одно ясно – перевод Капитала был политизирован. Это мы наблюдаем до сих пор.

 

A.M.

Вывод Струве: Сохранив Маркса как автора „Капитала“, надо заменить его пошлую метафизику на великую метафизику Канта. Категория „ценности“ как раз и становится мостом от Канта к Марксу, автору „Капитала“.

 

tsch
Ничего не могу сказать. А может быть у Струве были честные научные намерения. Бог свидетель, Маркс был тоже далеко не ангел, причём очень далеко. Но он меня интересует исключительно как автор. Тот же подход и к Струве, и к другим.

 

A.M.

Конечно, честные. Самые честные кантианские намерения 🙂

Там был еще кантианец Туган- Барановский, он Струве поддержал аргументами, но я его статью раздобыть не сумел.

Понятно, что ты не кантианец, поэтому намерения у тебя другие, и аргументы свои. А ты вообще читал аргументацию Струвев пользу „ценности“?

 

tsch
Читал. Она в предисловии к его изданию  Капитала. См. ссылку во Введении к «моему» Капиталу.

Потсдам – Белгород
05.08.2018