«Капитал» — порнографический роман

Когда три года назад одному из своих текстов я дал загаловок «Капитал как эротический роман» http://polemist.de/2015/01/ , иронически обыгрывая соответствующий пассаж книги одного уважаемого автора, марксоведа, который, на мой взгдяд, слишком много внимания уделил шекспировской вдовице Куикли, упоминаемой Марксом в тексте 1-го тома его главного труда, то мне и в голову не могло прийти, что история будет иметь продолжение, что лёгкая ирония превратится в жёсткое порно и «эротический мотив у Маркса» станет самостоятельной темой специального исследования сразу трёх авторов: первый в тройце Александр Эткинд, чей вклад в коллективный труд «с восхищением» принят коллегами, кроме  того это – «журналист-германист» Клим Колосов и «книжник-марксист»(!) Алексей Цветков. https://syg.ma/@alexei-tsvetcoff/alieksandr-etkind-klim-kolosov-alieksiei-tsvietkov-erotika-tieksta-i-analiz-stoimosti-v-kapitalie-marksa

Повествование, на 13 страницах убористого текста имеет простую, но хорошо продуманную драматургию. Первым слово берёт Эткинд и формулирует главную идею, чтобы затем передать эстафету Колосову, задача которого на примерах марксова текста доказать правильность основного тезиса, озвученного профессором. Чтобы Колосов держался красной нити повествования, Эткинд не оставляет его наедине со щекотливой темой, а, согласно режисёрскому замыслу время от времени мотивирует его вопросами. Колосов предлагает, например, немецкий глагол «aufsaugen» переводить русским «вбирать» (как в предложении «пылесос вбирает в себя мусор»), на что профессор немедленно реагирует: А нет ли «у этого слова по-немецки сексуальной коннотации «сосать»?» И продолжает тему: «А про женщину можно ­– что она «вбирает» семя»?» «Книжнику-марксисту» Цветкову, последнему в кампании, отводится не последняя роль: его задача затушевать должную  неизбежно возникнуть неловкость – что драматурги, конечно, предвидели – придав тексту, для которого даже слово псевдонаучный звучит похвалой, «товарный вид», направив внимание читателя на то, что собственно является содержанием марксового труда о капитале.

Так в чём же суть идеи замечательного Эткинда?  Началось всё  со знаменитого высказывания У. Петти, которое приводит Маркс в первом томе «Капитала»:  «Труд есть отец богатства, земля – его мать.» Не случайно приводит, – уверен Эткинд. Именно ему Эткинду, второму после Маркса пришла в голову простая и гениальная мысль: раз есть отец и мать, муж и жена, мужчина и женщина, то обязательно должен быть «процеесс совокупления». Эткинд, каков он есть, человек скромный, авторское право на открытие оставляет за Марксом, в конце концов это он, Маркс, первым расслышал у Петти эротический мотив, и, взяв его за основу, напел собственную мелодию в «Капитале». — Так считает Эдкинд: «Говоря об отношениях сырья, труда и товара, Маркс перебирает метафоры не менее впечатлчющие, чем эротическая схема Петти. … Работник – отец товара; сырьё его мать; труд есть процесс совокупления, а в результате рождается дитё – товар. … Итоговая формула Маркса поражает игривым великолепием (! — В. Ч.): «присоединяя к мёртвой предметности живую рабочую силу, капиталист превращает стоимость – прошлый овеществлённый мёртвый труд – капитал, в самовозрастающую стоимость, в одушевлённое чудовище, которое начинает «работать» как будто под влиянием охватившей его любовной страсти». «Должны ли мы понимать капитал Маркса как одинокое чудовище, которое начинает «работать», будто занимается мастурбацией, и в этом секрет самовозрастающей страсти?» – спрашивает в заключение игривый профессор.

Над разгадкой каких вопросов бьётся нынешнее поколение марксистов, подробно расскажет далее журналист-германист» Клим Колосов. Оставим читателей наедине с интимным текстом, дающим «широкое пространство для сексуальных коннотаций». Там «первым номером стоит слово «засосать» – захват объекта целиком (например ртом): так можно «всосать» макаронину, но для орального секса это слово не годится, потому что засасываемый предмет должен быть ни к чему прикреплён, иначе не считается.»

Итак, пока коллеги получают удовольствие, Цветков по сценарию должен работать.

 «В современных культурах главные источники стоимости, например нефтяные месторождения, созданы природой».

Что значит «в современных культурах»? Не те ли сравнительно немногие  «культуры» имеются в виду, которым подфартило, и они живут в основном за счёт того, что им дарит природа – остаётся только нагнуться и взять.

«И это природа, а не труд определяет курсы самых ценных бумаг, например акций нефтяных корпораций, и государственных валют ресурсо-зависимых государств.»

Природа ровно настолько «определяет курсы государственных валют», насколько она «определяет», какую хрень положит на бумагу какой-нибудь «книжник-марксист». Но, если из вышеприведённой цитаты требуется сделать вывод, то он должен быть таким: закон трудовой стоимости (меновой ценности), согласно которому товары обмениваются на рынке в соответствии с  количеством общественно-необходимого труда, затраченного на их производство, «в современных культурах» не работает. Продукты природы или, например, земля имеют определённую стоимость (меновую ценность), т. е. продаются и покупаются на рынке, хотя на их «производство» затрачено ноль рабочего времени. «Нагнуться и поднять», например, нефть, газ или грибы в лесу – не в счёт, это усилие можно отнести к расходам на транспорт произведённого природой готового продукта.

«Тут принципиально важно, что в марксизме подчеркивается категориальная разница между двумя видами стоимости — потребительной и меновой.»

Вопрос выеденного яйца не стоит. С толку сбивает, и не одного только Цветкова,  слово стоимость, которое здесь не на своём месте. Поэтому такие лингвистичские выкрутасы, как «категориальная разница» дело не проясняют, а наоборот затуманивают читателям мозги, хотя Маркс сразу на первых страницах «Капитала», немногими предложениями покончил с вопросом и больше к нему не возвращался. Не о «видах стоимости» у него речь, а о товаре, который представляет собой нечто двойственное: потребительную ценность и меновую ценность, где потребительная ценность, как по содержанию научного термина, так и по смыслу языковой формы и по-немецки, и по-русски, это – полезность вещи, или сама полезная вещь – темы, по мнению Маркса, особенно должные заинтересовать товароведов.

«Потребительная стоимость это ценность вещи, качественная характеристика, а меновая стоимость — характеристика количественная т.е. стоимость в привычном для нас рыночном употреблении этого слова.»

Если «потребительная стоимость это (всё-таки) ценность вещи», то почему в таком случае требуется сначала сказать нелепость (Струве), чтобы потом всякий раз в скобках исправлять её комментарием?

«Потребительная стоимость создается примененной рабочей силой (трудом) только как потенциальная возможность меновой стоимости, реализуемой в будущем т.е. фиксируемой на рынке.»

Если ремесленник летом изготовил на продажу сани, то ещё задолго до наступления зимы, до того, как он свой  продукт вынесет на рынок и м. б. поменяет на деньги, мы с поправу можем сказать, что мастер произвёл товар, хотя продукт ещё не нашёл покупателя. Утверждение, что только проданная вещь является товаром – это софистика. Чтобы, рассуждая так, быть последовательным, мы неизбежно должны прийти к выводу, что вещь как товар не существует вообще. В самом деле, лежащий, например, на полке в булочной хлеб – ещё не товар (раз не продан), а тот же хлеб, перешедший в обмен на деньги в руки покупателя – уже не товар (раз продан). Выходит, товарное бытиё продукта даже не мимолётно.

«В конце девятнадцатого века Петр Струве в своем переводе «Капитала» (не ставшем каноном) переводил «потребительную стоимость» (Gebrauchswert) как «потребительную ценность».»

Налицо уже некоторый прогресс. Дело в том, что до недавнего времени русские (советские) «марксоведы» даже не подозревали о существовании перевода «Капитала»,  альтернативного официальному. А их коллеги, имевшие доступ к шкафам с ядовитыми веществами государственных библиотек, хранили этот факт как государственную тайну. Так в историческом очерке Л. Васиной и В. Афанасьева в качестве приложения к изданию первго тома «Капитала» (2011), специально(!) посвящённом истории перевода книги на русский язык, факт наличия альтернативного перевода даже не упоминается. Что касается Цветкова, то, во-первых, ему следовало сказать,что ценность является основой перевода всей соответствующей терминологии «Капитала», а не только, как он нехотя сообщает, термина Gebrauchswert, во-вторых, правильно говорить о «Капитале», изданном под редакцией Струве, перевели же книгу Е. Гурвич и Л. Зак.

«В абсолютном большинстве случаев (кроме специально оговоренных) под «стоимостью» Маркс, как и Адам Смит, понимает именно меновую стоимость.»

Неправильное утверждение. Правильно, что в первом издании «Капитала» (1867) Маркс действительно в подстрочных примечаниях дважды делал оговорку, что если нет специального указания, то под Wert всегда следует понимать Tauschwert. Кстати, это дало повод критикам утверждать, что Маркс к этому времени ещё не делал различия между Wert и формой его выражения Tauschwert. Но уже во втором издании (1872) Маркс убрал упомянутые примечания, и во многих местах в тексте Wert заменил на Tauschwert и наоборот. Вопрос о «ценности» и о форме её проявления «меновой ценности» («стоимости») принципиально важный и трудный для понимания. Для читающих «Капитал» в русском традиционном, «официальном» переводе, искажающем содержание оригинального текста, вопрос вдвойне трудный, а именно (как это ни странно) – по причине наличия в русском языке слова стоимость, эквивалента которому ни в немецком, ни в английском языке нет. Выходит, богатсво русского языка для некоторых марксоведов обернулось бедностью мысли. Чтобы выразить то содержание, которое русские без труда передают однозначным словом стоимость, «европейцы» вынуждены либо обходится многозначным словом Wert (value), либо прибегнуть к помощи более  сложных словестных конструкций Tauschwert и exchange value. Но если в европейских языках однозначному русскому слову стоимость эквивалента нет,  то в русском языке, напротив, многозначным Wert и  value есть точный эквивалент, это – многозначное же ценность, соответственно, выражение меновая ценность – аналог немецкому и английскому Tauschwert и exchange value соответственно. Вот почему, кроме прочего, в целях сохранения едиообразия терминологии, многозначное немецкое Wert в «Капитале» следует переводить многозначным же русским ценность.

«Можно сказать, что стоимость окончательно возникает, когда конкретный труд, затраченный в производстве, маркируется рынком как абстрактный труд, подверженный цифровому обмену.»

«Стоимость окончательно возникает.» Выходит, существуют фазы, когда «стоимость» ещё не окончательно «возникла», например, по причине того, что фаза «савокупления производителей» ещё не закончена, так что ли? Стоимость возникает тогда, когда рынок на теле продукта конкретного труда оставляет оттиск печати «абстрактный труд»? Такая процедура напоминает ОТК. Но ни на рынке, ни в другом месте подтвердить наличие абстрактного труда невозможно. Этому есть простое объяснение: абстрактный труд это абстракция. На самом деле в теории всякий конкретный труд одновременно рассматривается и как абстрактный, как затрата человеческой энергии, что делает возможным объяснить сущность обмена, товарного рынка, торговли. В этом заключается смысл научной категории «абстрактный труд». Откуда у Цветкова затруднения в размышлениях? Потому что здесь тот самый « трудный вопрос», о котором шла речь выше: Цветков говорит «стоимость», но не знает, о какой «стоимости» речь – о Wert или о Tauschwert, о ценности или о меновой ценности (стоимости). Он не знает, что трудом производится всегда ценность, которая при капитализме, на рынке реализуется как меновая ценность и приобретает форму цены.

«В теории Маркса труд — субстанция стоимости, выраженной через обмен.»

Субстанцией ценности любого продукта труда является сам труд. Величина ценности продукта труда измеряется продолжительностью рабочего времени, затраченного на его производство. В теории Маркса, поскольку речь идёт о капитализме, труд это субстанция ценности продукта труда – товара. Величина ценности товара измеряется не прямо продолжительностью рабочего времени, как при коммунизме или на острове Робинзона, а относительно, она выражается количеством другого товара или в деньгах, это –  меновая ценность (стоимость), цена товара.

«В наиболее абстрактном смысле рынок есть способ обменивать между собой разные количества затраченного труда.»

Рынок явление не абстрактное, а конкретное. Рынок как «способ обменивать» это тавтология, всё равно что сказать дышать это способ вдыхать и выдыхать воздух. Рынок – это торговля (лат. mercatus), соревнование спроса и предложения. Товарный обмен это обмен застывшими порциями рабочего времени

«Только рабочая сила обладает уникальной способностью добавлять стоимость. Поэтому главный товар на рынке — способность к производительному труду.»

Не добавлять стоимость, а создавать ценность.

«Конкретный труд создает продукт, а не товар. Продукт уже обладает потребительной, по пока еще не обладает меновой стоимостью. Товаром продукт становится на рынке, где конкретный труд оценивается как труд абстрактный, общий и эквивалентно исчисляемый.»

Конкретный производительный труд при любых общественных условиях создаёт в первую очередь продукт. При любых общественных условиях созданный трудом продукт может быть полезным или бесполезным, т. е. может иметь или не иметь потребительную ценность. Продукт, произведённый не для собственных нужд, а на продажу – товар. Продукт труда – товар, в отличие от продукта труда как такового должен иметь потребительную ценность (здесь, кстати, отличие знакомого нам реального социализма от капитализма!). Это исходный пункт анализа. Исследователь абстрагируется здесь от частных случаев, когда, например, произведённый продукт как товар не находит спроса, следовательно, бесполезный, не имеет потребительной ценности и потому не имеет право носить титул товара. К теме «абстрактный труд» смотри выше.

Рыночный обмен превращает продукт в товар. Это превращение обеспечено двойственным характером труда.

Наличие товаров и товарного рынка «обеспечено» разделением труда, а не «двойственным характером труда». «Двойственный характер труда» – это способ теоритически объяснить суть товарного обмена, который имел место задолго до первой попытки его объяснить, следовательно, гарантировать превращение продукта в товар «двойственный характер труда» не может.

Двойственность товара выражается в разнице между потребительной и меновой стоимостью, а двойственность труда в разнице между конкретным и абстрактным трудом.

Двойственность продукта труда как товара выражается в единстве потребительной и меновой ценности, точнее(!), в единстве потребительной ценности и ценности, причём, последняя только при капитализме принимает форму меновой ценности. Отсюда вывод и о наличии двойственности продукта труда как такового, заключающейся в единстве потребительной ценности и ценности, а также вывод о наличии двух законов – закона ценности (коммунизм, остров Робинзона) и закона меновой ценности (капитализм).

«Двойственность труда (выражается) в разнице между конкретным и абстрактным трудом.»

Двойственность труда в товаре (выражается) в единстве труда конкретнного и труда абстрактного. А разница между конкретным и абстрактным трудом состоит в том, что один труд – реальность, а другой — абстракция.

«Есть «иллюзия того, что внутри товаров заключена независимая от нас ценность («это столько стоит») … что цена каким-то образом заключена уже в продукте, а не только в товаре.»

Ценность товара, которая определяется, как известно, количеством затраченного на его производство общественно необходимого труда, всегда независима от нас, если мы не приложили руку к его производству. Ценность по-русски – это не «сколько стоит». «Сколько стоит» – это стоимость или цена. В продукте труда как таковом и в товаре заключена ценность, субстанцией которой является труд. Ценность продукта труда измеряется прямо и непосредственно рабочим временем, ценность товара, напротив, величина относительная это – меновая ценность (стоимость) или цена.

tsch
03.02.2018