Как следует переводить «Капитал»

В СССР, начиная с 30-х годов, и до сих пор в России, известны всего три, более или менее серъёзные попытки аргументированно критиковать выбор русского слова «стоимость» в качестве перевода термина Wert в «Капитале» К. Маркса. Первым был Э. Ильенков, чья рукопись «О переводе термина «Wert» (ценность, достоинство, стоимость, значение)» была написана «в стол» и опубликована лишь в 1997 году; текст имеет широкое распространение в интернете. http://caute.ru/ilyenkov/texts/daik/wert.html. Вторым в списке следует назвать московского профессора Я. Певзнера, который в своей малым тиражом выпущенной книге «Дискуссионные вопросы политической экономии» (М., 1987) в главке «Закон стоимости или закон ценности» три страницы посвящает разбираемому нами вопросу, а десять лет спустя (Круглый стол. Вопросы экономики. 1998) поднимает тему вновь, получив, кстати, дружный отпор «максоведов». Наконец, моя статья «О переводе марксова понятия «Wert» на русский язык» была опубликована в Москве в 1989 году.

Недостаток работ моих предшественников лежит на поверхности: у авторов не было убедительных аргументов в пользу альтернативного перевода. А те доводы, которые приводились ими в качестве доказательств, должны были у читателей вызвать реакцию, обратную ожидаемой. Любопытно, что Ильенков и Певзнер делают одну и ту же ошибку. Они начинают не с выяснения содержания переводимых научных терминов, получивших в оригинале на немецком языке название «Wert», чтобы затем этому уникальному научному содержанию(!), а не многозначному слову(!) найти подходящее имя, словестное обозначение на русском языке, нет — они прямо приступают к разбору значений русских слов «стоимость» и «ценность», как научных категорий, будто бы имевших место раньше самой науки.

Ильенков, например, рассуждает так: «Прочно утвердился» перевод экономического термина «Wert» как «стоимость», тем самым «достигается строгое выделение политико-экономического смысла термина». Напротив, выбор русского «ценность» в качестве эквивалента термину «Wert» в «Капитале» подчёркивает «морально-этический аспект». Выходит, что в распоряжении переводчика есть целый ряд слов-понятий с различным значением: ценность, достоинство, стоимость, значение. В зависимости от того, какой «смысл», «аспект» ему в переводимом термине требуется «выделить», или коньюктура к тому вынуждает (мотивы могут быть разные), он, как из карточной колоды, достаёт ту или иную карту с соответствующей надписью «ценность», «достоинство», «стоимость», «значение»… Т. е. переводчик не переводит, не передаёт научное содержание марксовых терминов «Wert», «Tauschwert», «Gebrauchswert»  на языке перевода, а, так сказать, незаконно, «контрабандой» проносит в текст и предлагает читателю в качестве эквивалентов немецким терминам содержание случайных слов, которые он ищет и находит в русском языке. Иначе говоря, Ильенков рассуждает о содержании  марксова научного текста, фактически не имея под рукой однозначного научного инструментария, оригинальных или адекватно переведённых научных категорий. Ни в одной науке такое невозможно. Ошибку коллеги повторяет Певзнер. Профессор, напомнив в частности, что немецкое Wert в своё время переводилось русским ценность предлагает «вернуться к этому понятию вновь» (Коммунист 1987). Проблема для него, оказывается, не в том, каким руским словом перевести известное научное понятие, а в том, каким русским понятием перевести немецкое слово Wert.

Есть легенда, а может быть это на самом деле было так, что Лопатин, приступая к переводу «Капитала», испытывал затруднения при работе над 1-й главой и, якобы по совету Маркса, взялся переводить со 2-й. Если это действительно так, то этот совет дорого стоил российской науке, а именно: большинство русскоязычных читателей до сих пор, сами того не подозревая, читают «Капитал» в переводе, искажающем содержание книги. Лопатин, согласно той же легенде, долго размышлял над тем, как перевести термин «Mehrwert», пока его не осенила замечательная идея: «Mehrwert» — это «прибавочная стоимость». И когда он, окрылённый удачей, вновь вернулся к началу книги — судьба перевода была драматически решена на многие десятилетия вперёд: «Wert» в «Капитале» стали  по-русски переводить как «стоимость».

Исправим ошибку, которой почти полтораста лет. Представим себе, что мы первые, кто взялся переводить «Капитал». (Мы полностью отдаём себе отчёт в том, что пользуемся наработками предшественников.) Игнорируя дорогой совет Маркса, начинаем прямо с первой страницы.

«Die Nützlichkeit eines Dings macht es zum Gebrauchswert. Aber diese Nützlichkeit schwebt nicht in der Luft. Durch die Eigenschaften des Warenkörpers bedingt, existiеrt sie nicht ohne denselben. Der Warenkörper selbst, wie Eisen, Weizen, Diamant u. s. w. ist daher ein Gebrauchswert oder Gut.»

(Здесь, до этого места и далее, в целях экономии времени и места, я не даю точные ссылки на источники, при необходимости точность цитирования легко проверить; для наглядности даю цитаты Маркса жирным шрифтом.)

Квази официальный, традиционный перевод этого места на русский язык примем за наш собственный рабочий вариант. Вот он:

«Полезность вещи делает её потребительной стоимостью. Но эта полезность не висит в воздухе. Обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, например, железо, пшеница, алмаз и т. п. само есть потребительная стоимость, или благо.»

Взяв ещё раз оригинал под увеличительное стекло, переводчики должны, во-первых, иметь в виду, что Gebrauchswert у Маркса употребляется в двух значениях (между прочим, факт, на который почему-то никто до сих пор не обратил внимания): в значении «полезность» (Nützlichkeit) и в значении «полезная вещь» (Warenkörper selbst, wie Eisen…). Во-вторых, следует подчеркнуть, что Gebrauchswert является качественной стороной товара, что  за «количественным» переводом» «стоимость» разглядеть довольно трудно, если вообще возможно.

Возвращаемся теперь к нашему рабочему переводу и примеряем ещё раз выражение «потребительная стоимость» к переведённой части текста. Надо быть слепым, чтобы не увидеть, точнее, быть полностью лишённым языкого слуха, чтобы не услышать то, что слово «стоимость» здесь не на своём месте. Русское слово «стоимость» по смыслу общеупотребительной речи имеет исключительно количественное содержание. Ни в значении «полезность», ни в значении «полезная вещь» оно в русской речи не употребляется, что, кстати, дало П. Струве повод назвать выражение «потребительная стоимость» нелепостью. Русские студенты, которых жизнь ещё не научила чёрное выдавать за белое, до сих пор ищут в «потребительной стоимости» несуществующее здесь значение «стоимость в потреблении», пытаясь найти выход из нелепой ситуации. Какой вывод должен сделать из сказанного переводчик? — Слово «стоимость» для перевода немецкого Gebrauchswert не годится! Единственно правильный вариант перевода Gebrauchswert — это «потребительная ценность»:

«Полезность вещи делает её потребительной ценностью. Но эта полезность не висит в воздухе. Обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, например, железо, пшеница, алмаз и т. п. само есть потребительная ценность, или благо.»

Было бы, однако, ошибкой отказаться здесь от дальнейших рассуждений. Дело, мол, сделано, правильный перевод для всего ряда терминов — «Gebrauchswert» «Tauschwert» «Wert» — найден. Наберёмся терпения и проследим за развитием марксовой мысли дальше.

«Der Tauschwert erscheint zunächst als das quantitative Verhältnis, die Proportion, worin sich Gebrauchswerte einer Art gegen Gebrauchswerte anderer Art austauschen … »

И то же самое по-русски пока в «традиционном» переводе:

«Меновая стоимость представляется прежде всего в виде количественного соотношения, в виде пропорции, в которой потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода … »

Выше мы выяснили, что Gebrauchswert — «полезность», «полезная вещь» — следует переводить как «потребительная ценность». (Заметим в скобках, что термин «Gebrauchswert» в данном случае — это из контекста ясно — употребляется в значении «полезная вещь», «предмет потребления».) Пробуем теперь выражение «меновая стоимость» заменить на «меновая ценность», и мы получаем, на мой взгляд, вполне сносный перевод:

«Меновая ценность представляется прежде всего в виде количественного соотношения, в виде пропорции, в которой потребительные ценности одного рода обмениваются на потребительные ценности другого рода … »

Для полноты анализа перевода мы должны всё же поставить здесь один вопрос и дать на него ответ. Только что мы успешно «попробовали» немецкое Tauschwert перевести русским «меновая ценность» и нашли перевод «вполне сносным». А нельзя ли термин Tauschwert перевести и русским «меновая стоимость»? — В принципе? Ответ будет отрицательным: перевод немецкого Tauschwert русским «меновая стоимость» — это стилистическая ошибка. Русское слово «стоимость» семантически означает обмен, т. е. «количественное соотношение, пропорцию» при обмене. Каждая фраза, подобная следующим: овчинка выделки не стоит, Париж стоит обедни, визит к зубному врачу стоит нервов, и говорить не стоит, книга стоит 100 рублей — это всё примеры прямого или косвенного выражения содержания обмена. Поэтому «меновая стоимость» является тавтологией, простым повторением. Итак, если многозначному немецкому Wert в русском языке точно соответствует также многозначное «ценность», то однозначное «стоимость» по-русски это то, что по немецки Tauschwert. Другими словами, Tauschwert действительно можно перевести двояко, но не как «меновая ценность» и «меновая стоимость», а как «меновая ценность» и «стоимость». Заключительный вывод нам предстоит ещё сделать. Но прежде — последнее марксово рассуждение:

«Betrachten wir nun das Residuum der Arbeitsprodukte … Diese Dinge stellen nun noch dar, dass in ihrer Produktion menschliche Arbeitskraft verausgabt, menschliche Arbeit aufgehäuft ist. Als Kristalle dieser ihnen gemeinschaftlichen gesellschaftlichen Substanz sind sie Tauschwert – Warenwerte.»

В «традиционном» переводе на русский язык эта фраза выглядит так:

«Рассмотрим теперь, что же осталось от продуктов труда. … Все эти вещи представляют собой теперь лишь выражения того, что в их производстве затрачена человеческая рабочая сила, накоплен человеческий труд. Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, они суть стоимости – товарные стоимости.»

Правильно ли переводимое содержание «накопленный человеческий труд, кристаллы общей всем продуктам труда общественной субстанции», передать русским словом «стоимость»? — Неправильно, это было бы  лингвистической и фактической ошибкой одновременно. Стоимость по-русски, как мы уже выяснили, это количественное выражение относительной величины – пропорции обмена, по-немецки Tauschwert. Именно поэтому, между прочим, «внутренняя, присущая самому товару Tauschwert представляется каким-то contradictoin adjecto [противоречием в определении]» (Маркс). А всё дело в том, что мера «человеческого труда», рабочее время, т. е. «труд» — понятие не относительное, но абсолютное и передаётся не словом Tauschwert («меновая ценность» или «стоимость»), а – Wert, по-русски «ценность». Следовательно, второе предложение последней цитаты в русском переводе должно звучать так:

«Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, они суть ценности – товарные ценности.»

«Ценность», содержанием которой, согласно теории трудовой ценности, является труд, рабочее время, — величина абсолютная, но исторически её выражение может быть как абсолютным, так и относительным. Абсолютное выражение ценности продуктов труда рабочим временем можно «наблюдать», например, в древнеиндийской общине, на обитаемом Робинзоном острове, в будущем коммунистическом обществе (примеры Маркса). При капитализме, где продукты труда принимают общественную форму товаров, их ценность выражается относительно, в других товарах, они принимает форму меновой ценности (стоимости) или цены — денежной формы ценности. Отсюда следует (впервые доказано мною) вывод, что говорить следует о наличии двух законов: закона ценности и закона меновой ценности (стоимости). Последний действует только при капитализме, в обществе товаропроизводителей — предмет исследования Маркса в «Капитале».

Подведём итог. Wert по-русски — это ценность, Gebrauchswert – «потребительная ценность», Tauschwert – «меновая ценность» или «стоимость». И несмотря на то, что Tauschwert можно перевести двояко, как «меновая ценность» и как «стоимость», в целях единообразия терминологии немецкое Wert в «Капитале» следует переводить русским «ценность». Что не мешает авторам, пишущим по-русски оригинально, использовать два слова: «ценность» и на своём месте — «стоимость». И пусть тогда немец или француз ломают голову над их переводом, если, конечно, сочинения этих русских заслужат быть переведёнными на другие языки.

 

В.Чеховский
20.04.2016

5 Responses to Как следует переводить «Капитал»

  1. Прежде всего, надо отметить, что помимо русской народной мудрости «Краткость – сестра таланта» имеется и римская мудрость «Festina lente», которую можно перевести как «Торопись не спеша», или, как мне больше нравится – креативный перевод: «Не торопись, и ты всё успеешь». Правившие миром народы всегда имели развитое диалектическое мышление! И потому все рассуждения о средствах русского языка в их взаимоотношениях с немецким нельзя списывать со счетов одной эффектной фразой:

    «К сожалению, в интересах экономии времени и места я должен отказаться от обсуждения интереснейшей темы «составные существительные, или композиты в немецком и русском языках» и перейти прямо к делу – к рассмотрению уже готового предложения Шачина о том, как следует переводить немецкое Gebrauchswert. Лучше синица в руках, чем жар-птица в небе».

    Встретились друг с другом орёл и петух. Петух говорит орлу: «Зачем ты летаешь так высоко? Я вот тут на птичьем дворе полностью свой и имею удовлетворёнными все мои потребности». А орёл говорит: «Ты не можешь себе представить, как красива земля с высоты и как мал твой птичий двор». Поговорили они, поговорили и разлетелись по своим местам.

    Такую притчу рассказал преподобный старец Силуан, один из главных русских святых монастыря монастыря Св. Афон в ХХ в.

    Но у орла с петухом не было цели прийти к взаимопониманию, поэтому установление разногласий в нашем случае не может быть итогом дискуссии, от него надо двигаться к какой-то новой конфигурации коммуникативного пространства в сфере перевода Маркса на русский язык.

    Поэтому ответ на упрёк Чеховского:

    Последнее утверждение очень смелое. (С.Ш.: Это – реакция на мою фразу: «… потому что русский язык почти утратил свою полноту выразительных средств, которая у него когда-то была, возможно в XIX веке»). Поскольку оно не подкреплено никакими доказательствами (выделено мной – С.Ш.), а доказать или опровергнуть такой неожиданной тезис в рамках одной короткой статьи невозможно, то я ограничусь здесь только ссылкой на якобы недостаточную выразительность русского языка, диагностицируемую Шачиным»

    – так вот, ответ на этот упрёк может быть только очень развёрнутым, но тут я опять могу попасть под возражение: Лучше синица в руках, чем жар-птица в небе.

    Что же делать мне, бедному? Наверное, в виде компромисса очень коротко сослаться на церковно-славянский язык, многие смыслы которого вообще не могут быть адекватно выражены на современном русском языке (языке постфарцовщиков и мелкой буржуазии) без серьёзной ломки смысла.

    Так что я имел в виду для начала это.

    Но пока от Маркса мы ещё далеко.

    Приблизимся мы к нему, если начнём отвечать на следующие вопросы В. Чеховского:

    На всякий случай поясняю, как следует «переводить» мои вопросительные знаки: 1. Где «предшествующий анализ»? 2. В чём суть применения здесь диалектического метода?

    Тезис: русский язык утратил многочисленные выразительные средства, которые у него были до начала социальных экспериментов в России (которые продолжаются уже 100 лет), привели к падению уровня общей образованности, редукции языковых средств и сложностям в адекватной передачи терминологии Маркса.

    Обоснование: «составные существительные, или композиты в немецком и русском языках», раньше были более распространены.

    И при этом язык был настолько пластичен, что мог использовать эти композиты как по аналогии с немецким (в слове «жар-птица»), так и шёл даже дальше немецкого, когда оба элемента композита могли переставляться местами и при этом без изменения смысла («человек-чудак» в песне про весну).

    Если Gebrauchswert превратить в Wertgebrauch, то по-немецки получится бессмыслица. А вот человека-чудака можно свободно превратить в чудака-человека… Так что русский язык ещё мог бы дать фору немецкому…

    А вот это уже – антитезис.

    Синтез: но ведь надо перевести наконец Маркса, и Господи благослови на это (а не «чёрт возьми», как пишет Чеховской)!

    Как же возродить языковые возможности русского языка?

    Отсюда – переход к следующей диалектической триаде.

    Тезис:

    В немецком остались композиты, и вся марксова терминология (Gebrauchswert, Tauschwert и пр.) по сути композитна.

    Антитезис: мы должны вспомнить о наших возможностях русского языка на базе анализа возможностей языка немецкого по созданию композитов.

    Синтез: нам надо перевести Gaestehaus композитом?
    Но тут вмешалось нарушение симметрии:
    Это нельзя!
    Мы можем это сделать только сложным словосочетанием!
    Триада превращается в более сложную фигуру!
    Вместо синтеза произошло раздвоение!
    Что делать? Идти дальше:

    Тезис: так и Бог с ним! Пусть будет словосочетание! Ведь только так переводится Gaestehaus!

    Антитезис: тогда по-русски «Капитал» будет слишком большим по объёму (каждый раз вместо Gebrauchswert придётся писать длинное словосочетание).

    А теперь – синтез всего предшествующего рассуждения:
    а что, если нам объединить «логику» перевода немецких композитов типа Gebrauchswert Маркса через словосочетания и через русские композиты, актуализировав тем самым наши языковые возможности, утерянные за 100 лет?
    Кстати, не внесём ли мы тем самым вклад в духовное возрождение России и через это – в возрождение нашей государственности?

    Но это – слишком далеко, на высоте полёта жар-птицы (так что тут я с Чеховским согласен). Вернувшись к теме, попробуем посмотреть, что же нам даёт такой синтез:

    «Стоящее употребление»? Или «употребительная стоящность»
    Это действительно пока «елегантно».
    Значит, превращаем синтез в тезис:
    Всё плохо, Шачин с задачей не справился, он породил что-то мертворожденное.

    Антитезис: а вот давайте рассмотрим поподробнее «стоимость».
    Нет ли здесь и оттенка ценности?
    А вот и есть, который Чеховской не видит!
    Ежели ты стоящий портной, то сразу по мерке сделай. Чехов.
    А что, если мы «стоящего портного» превратим в «настоящего портного»?
    Ну-ка, а не происходит ли вообще «стоящий» от «стоять», а этот глагол ИЗНАЧАЛЬНО, ТО ЕСТЬ ТОГДА, КОГДА РУССКИЙ ЯЗЫК БЫЛ ЕЩЁ НЕ РЕДУЦИРОВАН, обозначал также ещё и БЫТЬ ЦЕННЫМ, НЕСТИ В СЕБЕ БОАГО, то есть не получается ли стоящий всё-таки ЦЕННЫЙ?
    ЕСЛИ ТЫ – ЦЕННЫЙ ПОРТНОЙ, ТО СРАЗУ ПО МЕРКЕ СДЕЛАЙ!
    Если да, то спасён Ильенков!
    И Шачину заслуженно радоваться!
    Если нет, то Чеховской прав однозначно, а Шачину надо «зачехлить ракетку» (во всяком случае, в этом сете).

    Синтез: пока дискуссионен и не может быть до конца совершён.
    Значит, условный синтез (для Шачина, не знаю, что скажет на это Чеховской): надо перевести Gebrauchswert как «стоящий-в-употреблении» (потому что мы логику композитов объединяем с логикой перевода через словосочетания), Tauschwert как «стоящий-при-обмене», «Mehrwert» как «стоящая прибавка», или «прибавочная стоящность».

    Но этому синтезу идёт антитезис:
    Это всё елегантно.

    Синтез: Шачин вовсе пока не может совершить диалектический синтез, дискуссия его с Чеховским не завершена, и

    Надо ещё много работать, чтобы с помощью слов через дефис (! – В. Ч.) помочь возродить те языковые способности, которые были у нашего народа раньше, когда он ещё верил в жар-птицу, меч-кладенец и т.д.

    Отвечая на критику, признаю, что слов-через-дефис тут мало, надо ещё и синтезировать композитность языка с возможностями словосочетаний.
    Это и будет жар-птица, которая, возможно, ещё посетит наши северные края…
    Чеховскому же всё ясно: ценность, и всё тут.
    Ему пока не надо лететь вместе с жар-птицей в небо (то есть применять сложнейший диалектический метод в стиле Ильенкова), у него есть надёжный причал на земле вместе с ценностью.
    Но всё-таки не такой уж и надёжный.
    Ведь он признаёт, что
    Следует иметь в виду, что в первом издании 1-го тома «Капитала» Маркс не делал ещё различия между Wert и Tauschwert, и следы такого эклектичного использования Wert кое-где остались и в 4-м издании 1890 года, по которому мы переводим.
    Как интересно!
    А ведь тут сокрыта ещё одна тема для обсуждений:
    В каких же КОНКРЕТНО случаях Маркс считал, что «Wert имеет смысл, передаваемый и русским ценность», А В КАКИХ – «и русским меновая ценность (стоимость)»!

    Не проявляется ли тут эволюция самой Марксовой методологии?

    И нельзя ли Лопатину оправдаться тем, что он следовал ещё архаическому варианту методологии и потому справедливо делал акцент на стоимости, а вот Струве опирался на новый вариант и потому сделал акцент на ценности?

    Значит, всё-таки правы и Лопатин, и Струве!
    И Чеховской, и Васина!
    Ну-ка, а что наша участница дискуссии по этому поводу думает?
    Что-то давно её не было среди участников «теннисного турнира» на приз «Большого шлема» – под названием «Настоящий (или: СТОЯЩИЙ) Русский Капитал»!

    Однако тут наша дискуссия, похоже, уже входит в плоскость конкретного разбора Марксовой терминологии и текстологического анализа.
    Вот это и будет пока промежуточным диалектическим синтезом.
    А там, может быть, придёт и что-нибудь поэлегантнее, чем «прибавочная стоящность».
    А почему бы и не оставить и так?
    А почему бы не перейти к ценности?
    А к ценности-стоимости?
    А может, КОГДА-ТО нужно оставить ценность, а когда-то включить стоимость?
    А может, вообще нужен большой справочный аппарат, который как раз и отследит эволюцию Марксовой терминологии?

    Так что перевести «Капитал» – это не поле перейти!

    А наши «меньшие братья» (не хочу никого обидеть) как собираются делать – просто взять ценность и использовать этот вариант, в знак протеста против России, или стоимость, как это однозначно было в СССР, или всё-таки найдут в себе достаточно квалифицированных сил, чтобы составить такой справочный аппарат и совершить описанный здесь диалектический синтез?
    Если они возьмут однозначную ценность, то не догматизируют ли они позицию Чеховского?
    И надо ли ему это?

  2. «… и Шачин прав! Все правы!»

    «Исходный тезис заключается в том, что марксов Gebrauchswert – это вовсе не потребительная стоимость или потребительная ценность. … Это – нечто, что вообще по-русски невыразимо (? — В. Ч.), потому что русский язык почти утратил свою полноту выразительных средств, которая у него когда-то была, возможно в XIX веке. …»

    Последнее утверждение очень смелое. Поскольку оно не подкреплено никакими доказательствами, а доказать или опровергнуть такой неожиданной тезис в рамках одной короткой статьи невозможно, то я ограничусь здесь только ссылкой на якобы недостаточную выразительность русского языка, диагностицируемую Шачиным. Ибо именно в этом, по-мнению автора, причина невозможности передать по-русски значение немецкого Gebrauchswert. Не хочу никого обижать, тем более наших «меньших братьев», но если перевод «Капитала» возможен на армянском и готовится на украинском, то неужели русским эта задача не по плечу?

    Итак, Gebrauchswert – «нечто, что вообще по-русски невыразимо». А по-немецки? Не следует ли сначала — я повторяю это в который раз! — выразить по-немецки содержание переводимого термина, чтобы затем этому содержанию, а не слову, найти эквивалент на русском языке? Может быть, тогда удасться всё-таки выразить «невыразимое»? Gebrauchswert – это, с одной стороны, Nützlichkeit eines Dings и, с другой стороны, сам nützliches Ding. Первое содержание по-русски – это полезность, второе – сама полезная вещь. Два содержаня переданы у Маркса одним словом Gebrauchswert, который теперь как научный термин, переведённый на русский язык, это – «потребительная ценность». Так аргументирую я.

    Факт, что одно и то же (здесь двойное) содержание передаётся на немецком языке одним словом Gebrauchswert, а на русском для этого требуется целых два – «потребительная ценность» – в глазах Шачина является примером невыразительности русской речи. (Моё специальное предложение Шачину: Gebrauchswert переводить одним словом как «потребценность»; как мы увидим ниже, – пример далеко не самого плохого словотворчества). Далее на целых двух (!) страницах мой оппонент разъясняет, что краткость это сестра таланта. Делает он это, анализируя слова «жар-птица» и «Gasthaus». К сожалению, в интересах экономии времени и места я должен отказаться от обсуждения интереснейшей темы «составные существительные, или композиты в немецком и русском языках» и перейти прямо к делу – к рассмотрению уже готового предложения Шачина о том, как следует переводить немецкое Gebrauchswert. Лучше синица в руках, чем жар-птица в небе.

    Но «причём тут Gebrauchswert?» – самокритично спрашивает себя Шачин и просит читателя потерпеть. Прежде – считает он – «надо вспомнить, что такое по-русски «стОящая вещь», чтобы «на базе всего предшествующего анализа (? – В. Ч.), как это и требует диалектический метод Э. Ильенкова (? – В. Ч.) приоткрыть тайну марксовой терминологии». (На всякий случай поясняю, как следует «переводить» мои вопросительные знаки: 1. Где «предшествующий анализ»? 2. В чём суть применения здесь диалектического метода?)

    « … Русское слово стоимость имеет в себе также и смысловой оттенок «ценность»». То, что оно утратило этот смысл сейчас, в этом вина «постфарцовщиков и торговцев в России».

    «Фарцовщиков» придётся всё-таки признать невиновными и отпустить на все четыре стороны. Ибо, не однозначное русское слово «стоимость» имеет смысловой оттенок «ценность», а наоборот, многозначное «ценность» имеет оттенок «стоимость», содержание, передающее смысл обмена, как, впрочем, многозначное немецкое Wert имеет оттенок Tauschwert.

    «Это вещь – стОящая: она имеет для меня какое-то благо.»

    Словари: «Стоящий» – от «стоить», это – дело стоящее; стоящая вещь. То есть дело или вещь стоит того, чтобы пожертвовать чем-то на её приобретение или отдать что-то взамен за право пользования ею, например, поменять на другую вещь, на деньги или на собственное время. В переносном смысле, «стоящая вещь» – значит вещь, заслуживающая внимания, имеющая известную ценность (разг.). Ежели ты стоящий портной, то сразу по мерке сделай. Чехов.

    «И теперь (?) мы можем, наконец подобрться к пониманию Gebrauchswert.“ «Стоящее употребление»? Или «употребительная стоящность»? «Стоящее-в-употреблении»?

    Елегантно, ничего не скажешь!

    «Вот мы и спасли ту самую стоимость, которую отстаивал Ильенков» – довольный результатом своей работы, сообщает Шачин и, не скрывая радости, добавляет ещё одну новость: «тогда (? – В. Ч.) марксова обычная Wert будет «стоимостью-ценностью»»!

    Немецкое многозначное Wert действительно имеет смысл, передаваемый и русским ценность, и русским меновая ценность (стоимость). Это значит, что переводчик всякий раз, имея перед глазами конкретный текст, обязан из контекста делать выбор в пользу одного или другого варианта перевода. Как правило, за исключением немногих мест это делается легко. Следует иметь в виду, что в первом издании 1-го тома «Капитала» Маркс не делал ещё различия между Wert и Tauschwert, и следы такого эклектичного использования Wert кое-где остались и в 4-м издании 1890 года, по которому мы переводим. Переводить же Wert как «стоимость-ценность», всё равно что переводить Maus как ««мышка»-мышь», потому что мы не уверены, идёт ли в конкретном случае речь о комрьютерной мышке или о mus musculus (домовая мышь, вид грызунов).

    «А Tauschwert товара получится такой: «стоящим при обмене». Товар есть единство «стоящего при употреблении» и «стоимости-ценности».»

    No comment!

    «Сложности представляет марксов Mehrwert. По-русски это будет типа: «давай-больше-стоящего»! Но чтобы не возникало ассоциаций со сталинскими пятилетками, надо это как-нибудь обойти, например, так: «прибавка в стоящности» … и т д.

    Итак, цель достигнута:

    «И Струве прав, и Лопатин! И Чеховский, и Васина! И уж самое главное: прав Ильенков…»

    Если уж на то пошло, чёрт побери, то прав и Шачин! Все правы! Представляю, как рада будет Васина услышать эту благую весть. Но не рано ли радоваться?

    «Надо ещё много работать, чтобы с помощью слов через дефис (! – В. Ч.) помочь возродить те языковые способности, которые были у нашего народа раньше, когда он ещё верил в жар-птицу…»

    На этой романтически-деловой ноте я, пожалуй, закончу свой коммент.

    В.Чеховский
    27.04.2016

  3. Жар-птица

    Для того, чтобы наша дискуссия продвинулась за пределы традиционного уровня, необходимо сделать попытку посмотреть на проблему нестандартно. Это и будет сейчас совершено.
    Исходный тезис заключается в том, что марксова Gebrauchswert (как и остальные термины, которые мы будем разбирать дальше) – это вовсе не потребительная стоимость, или потребительная ценность (по поводу остальных терминов – далее). Это – нечто, что вообще по-русски невыразимо, потому что русский язык почти утратил ту свою полноту выразительных средств, которая у него когда-то была, возможно, в XIX веке (когда Лопатин и Струве по-разному перевели Маркса). Причины лежат на поверхности – чудовищное ослабление за 100 лет силы у образованного сословия России вследствие социальных катаклизмов. Хотя патриотически настроенная интеллигенция ещё постарается взять реванш…
    Я имею в виду, что когда-то русский язык мог одновременно ставить В ОДНО СЛОВО (а не как сочетание существительных и прилагательных, как и у Лопатина, и у струве, и у Чеховского), например, два существительных, или причастие с существительным, И ЭТО БЫЛО НЕ ТО ЖЕ САМОЕ, А СОВЕРШЕННО ОСОБОЕ ВЫРАЗИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО!
    У Маркса именно так: Gebrauchswert, а не Wert für das Gebrauch! По-немецки это – очень разные вещи! Потому что немецкий язык сохранил свои средства выразительности, ведь такого катастрофического падения языковой культуры за 100 лет Германия не знала…
    Так что же это такое – таинственная Gebrauchswert, и почему она – не потребительная стоимость и не потребительная ценность? И оба перевода не полностью адекватно передают Марксову мысль?
    Начнём издалека.
    Разберём сначала русское слово «жар-птица». Это слово аналогично немецкому слову Gästehaus (о нём – позже), и оно означает не просто жаркую птицу, а птицу, буквально пышащую жаром, пронизанную жаром, так что он исходит их неё как из её сущностной субстанции! И нельзя превратить жар-птицу в жаркую птицу – это будут разные вещи!
    Теперь вспомним знаменитую в 70-е г.г. песню про весну – первую строку оттуда: «Вот идёт по свету человек-чудак».
    Разбираемое слово вообще парадоксально для современного русского языка (языка постфарцовщиков и мелкой буржуазии?). Не случайно сочетание «человек-чудак» почти забыто в России…
    Это – не просто чудаковатый человек, и не «человековый чудак», т.е. чудак в форме человека (как ни парадоксально, их тут можно переставить местами: получится «чудак-человек»). Это – такое состояние человека, при котором «Приходит время, с юга птицы прилетают, Снеговые горы тают, И не до сна – Приходит время, Люди ГОЛОВЫ ТЕРЯЮТ, И это время НАЗЫВАЕТСЯ ВЕСНА».
    То есть человек-чудак – это такой человек, у которого помутился здравый рассудок под действием того, что после полугода тёмной зимы наконец пришла долгожданная весна! Но помутился не в плохом смысле, а таким образом, что он благодаря весне увидел новую полноту бытия! Поэтому нельзя передать эту песню словами «чудаковатый человек», т.к. это будет иметь такой оттенок: человек, с которым немного что-то случилось необычное, но это ничего, скоро он снова придёт в норму. А лирический герой этой песни, которого назвали человеком-чудаком, (по крайней мере, пока снеговые горы не растают) УЖЕ НЕ ПРИДЁТ В ТАК НАЗЫВАЕМУЮ НОРМУ, ПОТОМУ ЧТО В НЕЙ ЕМУ СКУЧНО И НЕИНТЕРЕСНО, и он своим примером увлекает всех остальных («ЛЮДИ головы теряют…»).
    Причём тут Gebrauchswert? Читатель, подождите: мы ещё не разобрали немецкий Gästehaus, а потом нам ещё надо вспомнить, что такое по-русски «стОящая вещь», и только после этого НА БАЗЕ ВСЕГО ПРЕДШЕСТВУЮЩЕГО АНАЛИЗА, КАК ЭТО И ТРЕБУЕТ ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ МЕТОД Э. ИЛЬЕНКОВА, нам приоткроет тайну Марксова терминология!
    Когда со всего света учёные гости приезжают в немецкие университеты, то их селят в Professorengästehaus, или Gästeprofessorenhaus. По-русски это будет: «дом для учёных профессоров, гостей университета».
    Но так называются дома для гостей универов где-нибудь в спокойных Марбурге, или Майнце, но не во Франкфурте-на-Майне, где целеустремлённая молодёжь быстро делает большие деньги в сфере финансовых и пр. услуг, где много креативных и молодых пассионариев со всех концов Земли и т.п. Поэтому франкфуртцам лень и некогда выговаривать длинные слова, и они называют такой дом просто Gästehaus.
    А теперь попробуем передать этот термин по-русски!
    Гость-дом?
    Но это – коряво и неинтересно. Потому что русский язык уже давно называет такие дома «гостиницами».
    Но! «Гостиницей» перевести тут нельзя!
    Вы знаете, сколько стоят гостиницы во Франкфурте-на-Майне?
    Там по карману жить только Абрамовичам!
    Это не гостиница!
    Тогда «гостиница для учёных»?
    Опять не совсем то: сразу же встают образы из эпохи развитого социализма о какой-нибудь ведомственного гостинице АН СССР в Москве типа «Академическая» и т.п.
    А тут не останавливаются на короткий срок во время конгрессов, а живут долго, в основном, молодёжь (но уже зрелая), много читают, изучают науки, работают в университете, играют в футбол в парке недалеко от Gästehaus, знакомятся семьями, ходят вместе на выставки и т.д, то есть делают то, что чопорные гостиницы для учёных брежневского типа не знали и не могли знать, так как в гостинице «Академическая» в Москве жили в основном бюрократы от науки, и то недолго – пока не окончится какой-нибудь пленум…
    Значит, перевести Gästehaus можно только так: «Дом для учёных гостей университета Франкфурта-на-Майне».
    ТО ЕСТЬ ПРИХОДИТСЯ ПО-РУССКИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДЛИННЫЕ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ЁМКОГО НЕМЕЦКОГО СМЫСЛА!
    Запомните это, читатель!
    А теперь – последнее:
    Давайте вспомним, что русское слово «стоимость» имеет в себе также и смысловой оттенок «ценность». Особенно оно имело раньше, в XIX в., и почти утратило сейчас, во времена постфарцовщиков, торговцев и мелкой буржуазии в России. Но всё-таки что-то от этого смысла мы сохранили, когда мы говорим: «Эта вещь – СТОЯЩАЯ».
    Мы подразумеваем при этом: она имеет для меня какое-то БЛАГО, и если бы этой вещи у нас не было бы, то я был бы этого блага лишён.
    Также это может значить, что эта вещь имеет ценность и для другого человека, например, стОящая книга, или стОящее образование – в вещи содержится ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОЕ БЛАГО.
    И ещё одно значение: если я продам эту вещь другому, или её с другим обменяю, то я получу в ответ новую стОящую вещь, только если буду начеку, конечно же (и не стану жертвой мошенничества или неравноправного обмена).
    И теперь мы можем наконец-то подобраться к пониманию Ge-brauchswert.
    Потребительная ценность, как предлагает Чеховский?
    Да, по почему и не так: «стоящее употребление»? Или «употребительная стоящность»?
    Последний вариант по-русски звучит не очень, но при переводе философских текстов приходится делать ещё и не то…
    А почему не так, по аналогии с «жар-птицей» и «человеком-чудаком», и помня, как мы переводили Gästehaus: «стоящее-в-употреблении»?
    Значит, по-русски – ценное в употреблении, полезное («Полезность вещи делает её стоящей-в-употреблении»)!
    Вот мы и спасли ту самую стоимость, которую отстаивал Ильенков, когда он выражал сомнения, что Gebrauchswert можно ОДНОЗНАЧНО перевести как «потребительная ценность», и всё тут!
    Тогда марксова обычная Wert как воплощённая субстанция абстрактного человеческого труда будет «стоимостью-ценностью»!
    И Струве прав, и Лопатин! И Чеховский, и Васина! И уж самое главное: прав Ильенков…
    Только они должны понять, что над современным русским языком, утратившим вследствие долгого общественного кризиса большинство средств выразительности, ЕЩЁ НАДО ОЧЕНЬ МНОГО РАБОТАТЬ, и подобного рода сочетания слов через дефис могут помочь возродить те языковые способности, которые были у нашего народа раньше, когда он ещё верил в жар-птицу, меч-кладенец и пр.!
    И эти-то средства русского языка будут ближе к уровню абстрактности марксовой мысли…
    А Tauschwert товара получится такой: «стоящим-при-обмене».
    Товар есть единство «стоящего-при-употреблении» и «стоимости-ценности», и это – не догма, а руководство к действию.
    А при обмене у него появляется новое качество – он становится «стоящим-при-обмене», и именно это качество напрямую выразимо в цене.
    Наконец, сложности представляет марксова Mehrwert. По-русски традиционно она переводится как прибавочная стоимость. Но mehr по-немецки – это «больше»! И потому Mehrwert имеет смысловой оттенок жажды эксплуатации наёмных рабочих, жажды присвоения чужого труда, которой одержима буржуазия. Поэтому по-русски это будет типа: «давай-больше-стоящего»! Но у нас тут же возникают ассоциации со сталинскими пятилетками, авральными сверхурочными работами и перевыполнениями планов, если этот термин перевести именно так. Значит, надо это как-нибудь обойти, например, так: «прибавка-в-стоящности», или «стоящая прибавка»? Или просто: «прибавочная стоимость-ценность», раз уж мы Wert товара предлагаем переводить как «стоимость-ценность»?
    И не надо списывать развитие марксизма в России только на трагическое недоразумение: в этом что-то было, что нам ещё предстоит осознать и правильно интерпретировать… Как понять загадочность всего 100-летнего опыта России…

  4. Не догма, а «руководство к действию»

    Святослав Шачин точно назвал «жанр» критикуемого им текста: пропедевтика — сокращенное систематическое изложение предмета. За исключением теории прибавочной ценности — здесь весь первый том «Капитала». Но желающему сдать экзамен по одной этой «шпаргалке», без глубоких размышлений над содержанием всей книги не обойтись. Так, С. Шачин, разбирая «суть вопроса», повторяет ошибку всех критикуемых мною авторов. Косвенно он даже признаёт это сам. Высказав первые претензии, С. Шачин четверть своего текста заканчивает весьма примечательно: «А теперь вернёмся к Марксу.» Вот именно! Мы ещё не знаем, как критик будет развивать свою мысль дальше, но до сих пор он рассуждал не о Марксе. Оказывается, по мнению С. Шачина, «В. Чеховский не обратил внимание на аргумент Ильенкова о морально-этическом аспекте Wert в русском переводе «ценность»». Но, позвольте, именно на это, как на ошибку Ильенкова, я и обращаю внимание читателей в своей «шпаргалке». Шачин продолжает всё-таки настаивать на наличии «морально-этического аспекта Wert в русском переводе «ценность», на том, «что русское слово «ценность» также концептуально нагружено». В том то и дело, что русское слово «ценность» само по себе ни «концепциями», ни теориями, ни научным содержанием не «нагружено». «Ценность» — «обычное», «рядовое» слово общеупотребительной речи. Его особенность лишь в том , что оно, как, впрочем, и некоторые другие русские слова, многозначно. «Ценность» – стоимость, цена, достоинство (денег), важность, значение, полезность; различают материальные, общественные, духовные ценности и т. д. Примеры других многозначных слов: «рука» (часть тела — левая рука, почерк, творческая манера — рука мастера); «красивый» (внешне привлекательный, интересный, эффектный, сложный для исполнения — красивое решение задачи, красивый гол; рассчитанный только на внешний эффект — это только красивые слова); «крем» (косметическое средство — крем для рук, кондитерское изделие — торт с шоколадным кремом). – Примеры из словарей.

    Ошибка Ильенкова, и Шачина, в том, что их рассуждения сфокусированны на определённых значениях многозначного слова ценность, которыми оно «нагружается концептульно». Причём, в качестве доказательства приводятся различные теории («неокантианская теория объективного существования ценностей», «знаменитое триединство истины, добра и красоты», теория «идеальных ценностей», субъективно-психологическая трактовка ценности, теория предельной полезности и т. д.). Но какое, отношение эти замечательные во всех отношениях «концепции» имеют к Марксу? Оказывается — никакого! Следовательно, переводить мы должны вовсе не «концепции» третьих лиц, а — Маркса, в частности, рикардианскую теорию трудовой ценности в его изложении. Что это значит? Это значит, что переводчики, если желают перевести Маркса правильно, должны переводить не многозначное слово Wert, предварительно, т. е. раньше самой науки(!), «нагрузив его концептуально» различными значениями русских слов «стоимость» и «ценность». Нет. Чтобы перевести «Капитал» Маркса, начинать следует с раскрытия содержания авторской «концепции», «зашифрованной», «скрытой» на языке оригинала за научными терминами, категориями, понятиями, как-то: Wert, Gebrauchswert, Tauschwert, Mehrwertи т. д. Переводчик работ Маркса или работ любого другого автора должен переводить, так сказать, дважды: сначала — содержание научных понятий, чтобы затем этому уникальному содержанию, а не многозначному слову (повторяю в который раз!) найти эквивалент на русском языке, причём, соблюдая одно обязательное условие, которое я сформулировал как закон — закон сохранения смыслового единства между содержанием научного понятия и исторически сложившимся значением слова на языке перевода.

    Проиллюстрируем сказанное на двух примерах.

    Пример 1.
    Если мы переводим, скажем, Tauschwert, то — не слово как таковое, а научный термин, начиная с выяснения его содержания («первый перевод»):

    «Der Tauschwert erscheint zunächst als das quantitative Verhältnis, die Proportion, worin sich Gebrauchswerte einer Art gegen Gebrauchswerte anderer Art austauschen …(MEGA II/10. S. 38)

    Раскрыв содержание термина, мы приступаем ко «второму переводу», переводу в собственном смысле. Понятно, что Tauschwert в том значении, в котором этот термин использует Маркс, — «количественное соотношение, пропорция, в которой один товар обменивается на другой» — переводить русским «меновая стоимость» безграмотно, поскольку это выражение является тавтологией, простым повторением. Так мы приходим к выводу, что Tauschwert по-русски это меновая ценность или стоимость.

    Пример 2.

    Требуется перевести немецкое Gebrauchswert в «Капитале». Первый вопрос переводчика: что такое Gebrauchswert («первый перевод»)?

    «Die Nützlichkeit eines Dings macht es zum Gebrauchswert. Aber diese Nützlichkeit schwebt nicht in der Luft. Durch die Eigenschaften des Warenkörpers bedingt, existirt sie nicht ohne denselben. Der Warenkörper selbst, wie Eisen Weizen, Diamant u. s. w. ist daher ein Gebrauchswert oder Gut.» (MEGA II/10. S. 38)

    Итак, Gebrauchswert это «полезность» и «полезная вещь» («первый перевод»). Можно ли значения «полезность» и «полезная вещь» передать русским «потребительная стоимость» («второй перевод»)? — Нельзя! «Cтоимость» в русском языке в значении «полезность» и «полезная вещь» не употребляется, отчего выражение «потребительная стоимость» — нелепость. Gebrauchswert, следовательно, это потребительня ценность.
    В обоих примерах, как видим, соблюдены сформулированные выше правила перевода: перевод осуществляется в два этапа и учитывается при этом закон сохранения смыслового единства между содержанием научного понятия и исторически сложившимся значением слова-эквивалента на русском языке.

    Маркс «использовал Wert одновременно в двух смыслах: и как ценности, и как стоимости».

    В каком значении Макс использовал Wert, следует всякий раз сверять с оригиналом, чтобы при необходимости это содержание, соблюдая известные правила, адекватно перевести на русский язык. Но утверждение, что Маркс использовал Wert «в двух смыслах», «в смыслах, которые имеют русские слова «ценность и «стоимость», это, конечно, нонсенс.

    «А почему бы не взять «стоимость»?»

    Что значит «взять»? Взять как название научному понятию? Какому понятию?

    «Уже в 70-е годы студенты не видели в слове «стоимость» ценности, а видели плоский обмен, математическую пропорцию …»

    Если это правда, что студенты в слове «стоимость» видели обмен, то они были безусловно правы.

    «Я, Святослав Шачин, выдвигаю гипотезу (требующую проверки), что Лопатин также был прав для своего времени!»

    Не может быть так, чтобы Лопатин был прав вчера, «для своего времени», а Чеховский прав сегодня. И Чеховский, и Лопатин это только «перевозчики» марксовой идеи в Россию, на территорию преимущественного распространения русского языка. Новое время, новые «перевозчики», но идея — всё та же, всё тот же однозначный текст, всё тот же русский язык. Выражение «потребительная стоимость» как было нелепостью (Струве), так остаётся и до сих пор, более 100 лет спустя. Переводчики Маркса не интепретируют его текст каждый по-своему, они говорят на русском языке то же самое, что Маркс сказал на немецком — вчера, сегодня, завтра и через тысячу лет.

    «Валерий рискует попасть тоже в ситуацию догматизации его точки зрения!»

    «Догматизация – это процесс превращения какой-либо нейтральной идеи в догму, то есть в принимаемое на веру положение, истинность которого не допускает критики и не требует доказательств.» (Словарь)
    Переводчику, должно быть всё равно, истинно или ложно то, что он переводит. Переводимая идея для переводчика нейтральна. Истинным или ложным является для него и для читателей сам перевод. Коректность передачи авторской мысли требует, если необходимо, доказательств. Но если истинность перевода доказана, то он не может быть догмой. Следовательно, мой перевод не догма, «а руководство к действию».

    «Мог ли Маркс вообще мыслить Wert товара как некую идеальную ценность, как это делали неокантианцы?»

    Известно, что Маркс «мыслил» товар, как единство потребительной и меновой ценности. Баста!

    « … Валерий Чеховской мог бы всё-таки попытаться доказать, что у товара всё же есть нечто вроде идеальной ценности.»

    Любой может попытаться доказать всё, что угодно. Но это уже будет не Маркс. И переводить эти «доказательства» будут уже другие переводчики.

    «Как отличить истинные потребности от «наведённых»?»

    Любая потребность, если она существует, — истинна.

    Валерий Чеховский
    24.04.2016

  5. Суть вопроса.

    Статья Валерия Чеховского концентированно выражает его обоснованную переводческую позицию и может служить хорошей пропедевтикой к изучению его основательного труда.
    Однако по сути В. Чеховской не обратил внимание на аргумент Ильенкова о морально-этическом аспекте Wert в русском переводе «ценность».
    Проблема состоит не в произвольном тасовании различных русских слов для выражения глубочайших немецких понятий, а в том, что русское слово «ценность» также концептуально нагружено.
    Оно сразу же отсылает философски образованного читателя к неокантианцам с их теорией объективного существования ценностей в интеллигибельном мире, которые осознаются людьми интуитивно (durch Einsicht — по поводу этого знаменитого кантовского термина ведутся мощнейшие дискуссии в Германии, и один из крупнейших кантоведов Дитер Хенрих прямо считает так, как я только что написал, то есть осознаются через «умозрение»!, как Платон учил осознавать идеи!) и потом выступают в роли ориентиров в их жизненной практике (другая интерпретация — смыслов).
    И самые возвышенные ценности — это знаменитое триединство истины, добра и красоты.
    А теперь вернёмся к Марксу.
    Он ещё не мог читать труды Эрнста Кассирера, так как ко времени написания последних он волей Божию уже давно помре…
    И не мог предвидеть развитие идеалистической философии (которую, мягко говоря, недолюбливал…).
    Поэтому он использовал Wert одновременно в двух смыслах: и как ценности, и как стоимости (да ещё и в третьем — как полезной вещи, что открыл Валерий Чеховской).
    Но ведь немецкий язык в 60-х г.г. 19 в. был гораздо больше богат по смыслам, чем в 20-х г.20-го в., когда Кассирер писал свои труды!
    А потом он редуцировался!
    И точно так же бедный Лопатин понимал, что русский язык наполнен многими смыслами, которые с немецким не вполне сопоставимы в силу меньшей развитости рыночных отношений в России по сравнению с Германией…
    А почему бы не взять «стоимость»? Ведь в 19 веке это слово могло обозначать ЕЩЁ И ЦЕННОСТЬ в силу большего богатства смыслами, чем в веке 20-м?
    А потом русский язык очень обеднел и упростился.
    Знаете, ГУЛАГи, «пароходы философов», Великие Отечественные войны, а потом и перестройки и оптимизации не сильно способствуют сохранению уровня интеллектуальной культуры нации…
    И уже в 70-е годы студенты не видели в слове «стоимость» ценности, а видели плоский обмен, математическую пропорцию…
    Как фарцовщики на мурманской «трассе» (такой у нас был термин в перестройку)…
    А уж после завершения последней у них, у бедных, в головах всё настолько перемешалось, что едва ли они вообще оказались способными воспринять Маркса (это пишет не Шачин, а Александр Зиновьев в книге «Русская трагедия»…).
    Поэтому версия Валерия Чеховского имеет право на существование и вполне по-своему обоснована.
    Но я, Святослав Шачин, выдвигаю гипотезу (требующую проверки), что Лопатин также был прав для своего времени!
    Не прав был Сталин, когда в 30-х г.г. догматизировал только лопатинскую версию, вместо того, чтобы разрешить развернуть открытую дискуссию о переводе оснований «Капитала».
    Но тогда бы он был не Сталиным, а Хрущёвым…
    А Валерий рискует попасть тоже в ситуацию догматизации его точки зрения!
    Надо ли ему это?
    И ещё один вопрос:
    а Маркс вообще мог ли мыслить Wert товара как некую идеальную ценность, как это делали неокантианцы?
    И куда вообще деть философскую «испорченность» русских читателей, для которых ценность сразу же отсылает к идеализму и неокантианству?
    Подвергнуть её «феноменологоческой редукции»?
    Но где тогда найти на всю Россию столько феноменологов?
    Или Валерий Чеховской всё-таки попытается доказать, что у товара всё же есть нечто вроде идеальной ценности, благодаря которой он поднимается над изменчивыми процессами эмпирической реальности?
    Или тут речь идёт о более поверхностном уровне идеальности? В смысле удовлетворения человеческой потребности?
    Но тогда как отличить истинные потребности от «наведённых» (С. Кара-Мурза)?
    Об этом ведь надо дискутировать…
    С надеждой на неё
    Святослав Шачин»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.